Действующие лица:

           АЛЁША – медбрат, 20 лет

           АННА ИВАНОВНА БУРАНКИНА – пациентка в больнице, 75 лет

           АНЯ БУРАНКИНА – медсестра, 24 года

           СОЛДАТИК

           Пролог

            (На пустой сцене солдатик в камуфляже из любой русской войны.)

       СОЛДАТ (пролистывает сборник военных стихов, вдруг останавливается, читает медленно, с удивлением, не понимая, что читает о себе):

                        Солдат сорок первого года,

                         погибший в неравном бою,

                         на площади,

                                                в мраморе гордом

                        сегодня тебя узнаю.

                        В тот памятный час на рассвете

                        ты замер в коротком броске –

                        вот так и поднялся в бессмертье

                        с тяжёлой гранатой в руке.

                        В ногах, на крутом пьедестале

                        к венку прислонился венок.

                        Родные, знакомые дали

                        видны ли отсюда, браток?

                        Солдат сорок первого года,

                        заглохли войны рубежи.

                        Не танки грохочут с восхода,

                        кричат перепёлки во ржи.

                       Не порохом пахнет, а мятой

                       под небом сквозной чистоты.

                       С твоей гимнастёрки помятой

                       сбегает не кровь, а цветы…

                       Но так же, как прежде когда-то,

                       в коротком смертельном броске

                       сжимаешь сегодня гранату

                       в откинутой гневно руке.

                       Ты смотришь на мирные всходы,

                       тревожную думу тая,

                       солдат сорок первого года –

                       и юность, и совесть моя.*

(Затемнение. Коротко вспыхивают зарницы во мраке.)

___________________________________________________________________

• Стихотворение Николая Перевалова – поэта-фронтовика, отца Нины Садур.

                            Действие первое

                           МАРТОВСКАЯ МЕТЕЛЬ

                               Картина первая

                                Голосистая бабка

      (Больничная палата плохо освещена, окно с задёрнутой шторой, в щели пробивается свет синих зимних сумерек. В глубине на кровати сидит пациентка, поначалу кажется, что очень молодая. Лицо завешено волосами, она пальцами пытается разделить их на пряди. Её забавляет, что она причёсывается пальцами, для неё это игра.  Рядом тумбочка со стаканом воды, стул у двери в коридор. Не то утро, не то вечер. В палате постепенно светлеет, и молодой голос женщины тускнеет и дребезжит.)

АННА ИВАНОВНА. Что же я как старуха теряю всё, а? Теперь расчёску куда-то сунула… Алёшка придёт, а я вся нечёсаная сижу, неумытая… Стыд прямо — такой на глаза показаться… Я у них зеркальце прошу, а они не дают. Да не надо мне зеркальца ихнего…  Я вон в окно посмотрюсь. В стекло оконное… (засмеялась) Нет, я лучше в окно посмотрю – не идёт ли? Вот ведь изверги! Окно нестиранной шторой завесили. Да не надо мне окна ихнего!  Ничего от них не надо… Я только одного не пойму — сейчас утро или вечер уже наступил? Алёшенька мой, ты где? Нам с тобой давно пора в путь-дорогу…  Тоскую я без тебя. (раскачивается на кровати, напевает):

                                 Позарастали стёжки-дорожки,

                                  где проходили милого ножки,

                                  позарастали мохом-травою,

                                  где мы гуляли, милый…

Ты только не подумай чего, Алёша, — я верная! Я тебя столько прождала, что сама не знаю, сколько времени прошло. А сколько, Алёшенька? Ты посчитал? Я бы сама посчитала, да сбиваюсь всё время… Я и дальше тебя буду ждать, сколько нужно. Мне без тебя – никак. Да и куда же я без тебя – совсем одна через всю войну и весну, что ли? Там весна ранняя стоит, март, наверное, но снега нет. Там чёрные деревья из чёрной земли колют верхушками высокое небо. Там ледяной воздух лёгкие обжигает. Там… Вдох-выдох, Алёша… Дальше я тебе на скажу. (кое-как расчесалась пальцами, откинула волосы с лица, поёт): Нет у меня ни секунды покоя,

                        видно, гуляет друг мой с другою…

(сама с собой) «Анна Ивановна, давайте потанцуем?» — «Да не танцую я уже давно» — «Пожалуйста, Анна Ивановна, чего вам стоит? Только один раз, один круг. Ведь непонятно – будем мы живы завтра или нет?» — «Будем ли мы завтра живы, Алёша? Ну хорошо, давай, давай…» (Обняла воздух. Поёт)

                        Где милый скрылся, где пропадает?

                        Бедное сердце плачет, страдает…-

«Разве ты не знаешь, Алёша, что человек, однажды родившись, уже не может умереть?» — «Нет, Анна Ивановна, не научили меня. Некому было. Я ж – сирота.»

(В палате светлеет. Теперь видно, что на больничной койке сидит старуха в бреду и не то поёт, не то бормочет бессвязное дребезжащим голоском)

… позарастали… бедное сердце… милого ножки… мохом-травою… позарастали…плачет- страдает… (вытянула старческую ручонку. Жеманно) Алёша, а ты посмотри, у меня пальчики больше не крючатся и не щёлкают, и голова не трясётся почти. Вот только колечка нет… Где проходили милого ножки? …позарастало… позарастало… слёзно прощались и обещались… Вот ты значит какой, да? Я жду, а ты не идёшь… Ну смотри у меня! (Вытаскивает зубы изо рта и кладёт в стакан. Прячет его в щель между кроватью и стеной) Вот ты значит какой? А где моё колечко на мизинец, а ещё лучше – на безымянный-перстяной, скажи мне, друг Алёшенька, где?

                            Картина вторая

                           Солдат Алёша

(Та же палата. Открывается дверь и становится совсем светло. Ослепительно светит из больничного коридора. И в этом сиянии на пороге застыл медбрат Алёша в белом халате.)

АЛЁША. Анна Ивановна!

СТАРУХА (беззубо улыбаясь) Фто? (закрывается от света, щурится, радостно трясёт головой)

АЛЁША. Вы что?

СТАРУХА. Фто?

АЛЁША. Вы что — опять челюсть потеряли?

СТАРУХА. А ты найди, а?

АЛЁША. Да я только и делаю, что ищу вам ваше всё!

СТАРУХА. Так тебя столько не было. Фот и флучилось… получи…

АЛЁША (обречённо) Что случилось? Ну что опять случилось у вас, Анна Ивановна? Меня же пять минут в вашей палате не было. Уходил – вы сидели с челюстью. С вашим съёмным протезом улучшенного качества! Говорили ясно и чётко, как молодая!

СТАРУХА. А я молодая, Алёша!

АЛЁША. Как здоровая совсем жен… э…э… бабушка говорили.

СТАРУХА. А я здоровая, Алёша! И совсем я не бабушка, постыдился бы!

АЛЁША. А кто же вы тогда?

СТАРУХА. А я – как ты.

АЛЁША. Как я? (засмеялся) Какие глазки у вас живые, как бусинки у птицы. Прямо так жаром и горят! Да где же эта ваша челюсть, Анна Ивановна? (шарит в тумбочке) Вы зачем свои личные вещи в тайники разные прячете? Я уже с ног сбился их искать! Где челюсть, я вас спрашиваю?!

СТАРУХА. Да ладно тебе…

АЛЁША. Как ладно? Как это ладно? Чем вы кашу есть будете? Хлеб с маслом откусывать?

СТАРУХА. А давай лучше споём? Садись рядышком.

АЛЁША. Я же ненадолго совсем вас оставил, Анна Ивановна!

СТАРУХА. А зачем оставил? (пауза. Другим, молодым голосом) Зачем ты меня оставил, Алексей?

АЛЁША (думает, пытаясь вспомнить) Да я за расчёской вам ходил. Вы же свою опять куда-то спрятали…

СТАРУХА. Моя расчёска, Алёшка! Хочу прячу, хочу – кудри чешу. Захочу – совсем выкину вон в то окошечко!

АЛЁША. Это что же тогда начнётся, Анна Ивановна?

СТАРУХА. Что-что? Свобода!

АЛЁША. Свобода, значит, да? Свобода у вас начнётся?

СТАРУХА. Не у меня. У всех! Я же обо всех думаю!

АЛЁША. У всех, значит, свобода?

СТАРУХА. А тебе что – жалко?

АЛЁША. Мне жалко? Мне? Да так всё отделение – кто ноги себе поотстёгивает, кто руки… И раскидает по всему коридору. И разлягутся по всем углам и вдоль стен! И что же тогда будет, я вас спрашиваю? Вы только представьте – что?

СТАРУХА (ахнула. Спрятала лица в руки) Не говори такое… Уже было, Алёшенька! Всё поле руками, ногами усеяли… Лежат, стонут… Кто может, тот ползёт!  Помнишь ли — нет про страшное? (молчат. За окном что-то грохнуло. Сверкнуло. Потом ещё раз. И ещё.)

АЛЁША. Что это там? (рванулся к окну)

СТАРУХА. Не надо, не смотри…

АЛЁША (замер) Вы, Анна Ивановна, очень странная бываете…

СТАРУХА. Ляг лучше, полежи… Я тебя побаюкаю …

АЛЁША. Как будто бы не вы, а я… Ой, я тут с вами совсем запутался…

СТАРУХА. Я тебе песенку спою. Не смотри на страшное…

АЛЁША. Ваша старческая забывчивость – заразительна… Нет – заразна… Заразительна или заразна? Спятить можно на работе моей…

СТАРУХА. Заразна, как тиф.

АЛЁША. Заразна.

СТАРУХА. Заразительна, как детский смех.

АЛЁША. Как детский смех… Я очень давно не отдыхал, вот и путается всё в уме и перед глазами…

СТАРУХА. Вот и я говорю – ляг! Ложись сюда, Алешенька, или хотя бы пригнись. Может и не заденет нас, как в прошлый раз? Может, пронесёт, а, с Божьей-то помощью? (за окном выстрелы, взрывы, вспышки огня)

АЛЁША. Что это там?

СТАРУХА. Весна скоро. Листочки зелёные на свет полезут. Снег сойдёт… А под снегом…

АЛЁША. И чего под снегом?

СТАРУХА. Ничего… Трава прошлогодняя. Земля… Может под снегом найдём, кого раньше не досчитались. В землю зароем по-человечески.

АЛЁША. Кого зароем, Анна Ивановна? Вы что такое говорите?!

СТАРУХА. Кого найдём, того и зароем, и наших, и даже фашиста проклятого…

АЛЁША. Устал я, а вы опять за своё… Вы мне лучше признайтесь, куда вы ваш зубной протез подевали, а?

СТАРУХА (поёт) Мы так давно, мы так давно не отдыхали,

                               Нам было просто не до отдыха с тобой…

                               Мы пол Европы по-пластунски истерзали…

АЛЁША. «Пропахали», Анна Ивановна… Где ваша челюсть?

СТАРУХА. А тебе-то что? Поправлять он меня будет! Тоже выискался… Моя челюсть, не твоя!

АЛЁША. Ваша…ваша… Я шёл по коридору, вы пели, чётко артикулируя.

СТАРУХА. А завтра, завтра, наконец, последний бой!

АЛЁША. И вот возвращаюсь, а тут такое… (За окном снова вспышка, взрыв, крики «Ура!»)

СТАРУХА. Ты что вспомнил, как я красиво пою? Помнишь, как тебе нравилось? Я как начну скучать по тебе, так запою. И сразу же ты бежишь ко мне с другого конца госпиталя.

АЛЁША. Какого ещё госпиталя? Это вы про больницу нашу?

СТАРУХА. Нашего госпиталя… Военно-полевого…

АЛЁША. Вы, Анна Ивановна, в четвёртой больнице лежите рядом со станцией метро Тушинская. И война ваша закончилась давно!

СТАРУХА. Нет, не закончилась совсем…Идёт война… Всё идёт и идёт, ненасытная, и нет ей ни конца и не краю. (пазуа) Так тебе нравится, как я пою?

АЛЁША. Мне нравится, когда вы с зубами и причёсанная сидите и кашу на молоке спокойно кушаете или котлету с макаронами.

СТАРУХА. Как же тебя давно не было!

АЛЁША. Пять минут меня не было.

СТАРУХА. Я про другое…

АЛЁША. Ах, вы про то? Устыдили, Анна Ивановна! Устыдили, голубушка! Четыре дня меня не было. Какая всё-таки память у вас.

СТАРУХА. Хорошая!

АЛЁША. Избирательная… Ну, виноват, виноват! Не было меня четыре дня. Болел я. Болел тяжело. И нечего на меня так смотреть.

СТАРУХА. Как?

АЛЁША. Как будто бы я вас предал.

СТАРУХА (замахала на него немощными ручонками) Нет! Что ты! Не было такого! Ты тогда не предал… ты сейчас меня предаёшь… Тебя всю жизнь не было. Всю мою длинную беспробудную жизнь!

АЛЁША. Ой, я больше не могу, Анна Ивановна! Ой, вы опять. Вы опять! Я же, как солдат, каждый день на работу хожу… Ну запил я, запил! Были на то причины.

СТАРУХА. А ты и есть солдат.

АЛЁША. Медбрат я.

СТАРУХА. Солдат ты.

АЛЁША. Брат я всем болящим и страждущим.

СТАРУХА. Вот и я говорю – солдат ты, Алёшенька!

АЛЁША. Хорошо -хорошо… А погодите-ка… Ну-ка подвиньтесь в стороночку. (Отодвинул её бесцеремонно, как вещь, полез через койку и достал стакан с челюстью). Так, быстро рот откройте!

СТАРУХА. Не буду!

АЛЁША. Как же так, Анна Ивановна? Сколько можно вас уговаривать? (Щёлкнули челюсти. Старуха поклацала зубами.) Вот молодец. Хорошая, зубастая бабушка. Так, глядишь, и расчёску найдём.

СТАРУХА (очень чётко) Нету её!

АЛЁША. А это что? (вытащил поломанный гребешок)

СТАРУХА. Не моё это всё.

АЛЁША. Вот вы прячете, а потом сами забываете, как вещи ваши выглядят.

СТАРУХА. Не моё это, говорю тебе!

АЛЁША.А чьё?

СТАРУХА. А я знаю? Подложили мне, чтобы тебя отворотить! Разве у девушек такие гребёночки? Разве же они зубки свои в стакане хранят? Где моё колечко с розовым камушком?

АЛЁША. Вы не девушка.

СТАРУХА. А кто я?

АЛЁША. А кто вы?

СТАРУХА (улыбается) Жениться нам надо, Алёшка. Давай споём, наконец?

АЛЁША Да. Ещё и станцуем!

СТАРУХА. Нет, правда?

АЛЁША (озабоченно) Да… Сильно ухудшилось всё за четыре дня. Вам Тамара клизму ставила?

СТАРУХА. Срамник ты, бесстыдник! Ты ведь мне самый близкий. Разве можно такое спрашивать? Жених ты мой!

АЛЁША. Так ставила или нет?

СТАРУХА. А я им дамся? Чужим дамся, думаешь?

АЛЁША (в распахнутую дверь) Тома! Тома! (в ответ – ослепительный поток света. Он отпрянул. Пошатнулся, чуть не упал)

СТАРУХА. Никогда!! (тянет его за руку) Ты что- забыл, что я невеста твоя? Ты мой, а я твоя… Ты не мог этого забыть.

АЛЁША. Не волнуйтесь так, Анна Ивановна! Тамара обязана всем ставить клизму. (настойчиво убирает её руку, растолковывая) Вы здесь находитесь на излечении. Вас полечат и, если вас никто не найдёт, то отправят в дом престарелых. Пока на вас запросов не было…

СТАРУХА. Эх, жалко мне тебя, прямо слов нет. Это же не я, это ты ничего не помнишь.

АЛЁША. Вас нашли у метро Тушинская. Вы не понимали ничего. Вам сейчас кашу привезут…

СТАРУХА. С маслицем?

АЛЁША. С маслицем. И кисель клюквенный в стакане… А клизму я вам сам…

СТАРУХА. Алёша, ты хоть Лиду-то помнишь?

АЛЁША. Какую ещё Лиду?

СТАРУХА (горестно) Ну вот! Какую Лиду! Какую?!  Да Лида одна такая на всю страну! (поёт)    Очаровательные глазки,

Очаровали вы меня,

В вас столько неги, столько ласки,

В вас столько страсти и огня…

АЛЁША. Не знаю я никакой Лиды! Она что, фронтовичка, как вы?

СТАРУХА. Ох, Алёша, ты даже так не шути! (поёт) Она – фронтовичка. Она – душа!

С каким восторгом я встречаю

Твои прелестные глаза,

Но я всё чаще замечаю…

АЛЁША. У меня из фронтовичек только вы одна, Анна Ивановна!

СТАРУХА. Да, я знаю – у тебя ко мне особое отношение. Иди, шторки открой, а то свет глаза слепит электрический…

АЛЁША. Ещё темно снаружи…подождите пока…

СТАРУХА. Так значит утро сейчас?

АЛЁША. Да я сам не знаю…

СТАРУХА. Ты штору-то открой. Там же стихло всё.

АЛЁША. Вроде метель…(оба вслушиваются)

СТАРУХА. И тогда, той зимой… той… плыла метель мартовская… Кололо всё, летело, разрывало, вонзалось… Как мне тяжко было, и не передать! Но я молчу, ползу из последних сил. Глазки у тебя синие, как два небесных окошечка… Тревожно стало чего-то… За окном кто-то потерялся. Искать ищут, а найти не могут… Слышишь, собаки завыли, как бешеные?

АЛЁША. Это вы, вы потерялись у метро Тушинская. Это вас там ищут! Горюют. Хватились, а вас нету нигде… Вы же имя своё вспомнить не могли, пока я не пришёл! Вы Буранкина Анна Ивановна?

СТАРУХА. А то ты не знаешь?

АЛЁША. Не увиливайте!

СТАРУХА. Ну я…

АЛЁША. Имя ваше назовите, пожалуйста!

СТАРУХА. Буранкина Аня. Село Песчанка. Невеста я твоя. Ты ко мне вышел, я с другими идти не собиралась… Аня я. Буранкина… Ты не можешь не помнить.

АЛЁША. Да, вышел. Вышел я. Вы стояли в мороз тридцать градусов на остановке. Метель лютовала, а у вас — сапожки «прощай, молодость!» на голую ногу. Вы же замёрзнуть могли, вы синяя вся были. У вас при себе ни документов, ни даже листочка с адресом.

СТАРУХА.  А это что? Не документы, нет по-твоему? (Проворно вскочила и выдвинула ящик тумбочки, полный орденов)

АЛЁША. Не упадите, Анна Ивановна! Вам резко двигаться нельзя! Да, да… Вас с наградами нашли – медали там, ордена… Награды за Великую Отечественную войну, которая кончилась уже так давно, что…

СТАРУХА. Врёшь! Идёт она до сих пор…Вон слышишь? Слышишь? (За окном крики, выстрелы)

АЛЁША. Да вроде – музыка. (Смотрит на её ордена. Запел неожиданно)

Мы так давно, мы так давно не отдыхали,

Нам было просто не до отдыха с тобой…

Вроде замолкло всё? Стихло?

СТАРУХА. Нет, метель воет, глаза слепит, небо застит… Или это собаки одичалые, я чего-то не пойму? (вслушиваются оба)

АЛЁША. Награды эти ваши, Анна Ивановна… Вас с ними нашли. Вас за них и пригрели, сюда поместили. Но ведь это же не документы. На них нет вашего имени. Будьте же разумной хоть чуть-чуть.

СТАРУХА. Герой я… Победитель… тоже я. (Уверенно прочитала на медалях)

АЛЁША. Это не имя. Это звание ваше!

СТАРУХА. Это я.

АЛЁША. Откуда вы взялись? Что вы плечами пожимаете? Где вы живёте?

СТАРУХА. Там же где и ты. С тобой живу. У тебя. В Беляево…

АЛЁША. Вы откуда знаете про Беляево?

СТАРУХА. А кто ж про него не знает? Куда ты – туда и я. Парень молодой без невесты, как мертвец без души.

                          (молчат)

АЛЁША. Послушайте, Анна Ивановна…

СТАРУХА (умильно) Да, соколик?

АЛЁША.  Это уже слишком! Да!! В вас много, много, очень много странного… Вас никто не ищет. Никто сюда за вами не обращается… Но почему тогда вам условия особые? Вам одной — отдельный бокс, а другие больные в коридорах лежат? И вот вы, вся такая отдельная, но к ним-то ходят, навещают, а к вам – никто…

СТАРУХА. Ты ходишь ко мне! Мне другие не нужны.

АЛЁША. Всем передачи приносят!

СТАРУХА. Ты мне конфеты приносил. Люблю я конфеты. Ты заграничных достал, а я хочу подушечек с повидлом.

АЛЁША. Я вам «Сникерс»‘ принес тогда. А подушечки ваши сто лет как закончили выпускать. Фабрики встали.

СТАРУХА. Да знаю я всё про ваши фабрики. И про заводы ваши… И про Беляево твоё. Окутало его метелью белой, колючей. А весной его заливает жасмин… И тогда тоже так было. Как в зеркало гляжу… А ты помнишь про реку?

АЛЁША. Про реку? Нелепое вы существо.

СТАРУХА. А тогда почему ты мой жених? Если я такая нелепая, то и жених у меня должен быть весь такой… (растопырилась вся, разъехалась в стороны, показывая) А ты у меня – вон какой… Подушечек с повидлом принесёшь?

АЛЁША. Да какой из меня вам жених, Анна Ивановна? Вы на меня посмотрите.

СТАРУХА. Хороший!

АЛЁША. Да надо мной вся больница смеётся. Вы же всем рассказали!

СТАРУХА. А чего скрывать, если мы так счастливы?

АЛЁША. Я и запил поэтому… Что же мне теперь, увольняться из-за вас? (Грохот войны за окном. Крики) Странно всё-таки… Как будто это уже было со мной.

СТАРУХА. Было… было… с тобой…

АЛЁША. Ну я пошёл.

СТАРУХА. Куда?

АЛЁША. Пора мне в отделение с обходом. Вы же у меня не одна.

СТАРУХА. Что значит не одна?

АЛЁША. Мне нужно других больных проведать.

СТАРУХА. Не ходи.

АЛЁША. Я же медбрат.

СТАРУХА. Ты же жених. (бормочет) Что значит не одна? Не одна?

АЛЁША (устало) Хорошо, я жених, да только не ваш.

СТАРУХА. А чей?

АЛЁША (усмехнулся, перечисляет) Маня, Таня, Тамарочка, которая клизмы по всему отделению делает.

СТАРУХА (грудным, молодым голосом) А вот за Маню, Таню и Тамарочку, ох я тебе, Алёшка, твоё личико красивенькое сейчас расцарапаю…

АЛЁША. Только не сейчас, если можно, Анна Ивановна! Меня другие ждут…

СТАРУХА. Сейчас! (Проворно вскакивает, одним прыжком перелетает палату, как дикая кошка, и заслоняет собой дверной проём.) Не уйдёшь от меня! (И тут же поскользнулась и рухнула с грохотом. И снова – развалина!) Не пущу.

АЛЁША. Вы же так убьётесь совсем! (Пытается поднять её. Кажется, что собирает с пола.) Поди сломали ещё себе что-нибудь!

СТАРУХА (капризно разлеглась и хнычет) А что – убиться можно только наполовину?

АЛЁША. Не цепляйтесь к словам…

СТАРУХА. Нельзя быть живым или мёртвым только наполовину. Понимаешь? Нет?

АЛЁША. Вы меня с ума свели, Анна Ивановна, уже окончательно! Вам тут не больно? А здесь? Вы подняться можете? А идти? (Она стонет, кряхтит, цепляется за него и бессильно падает на пол) Что же вы такое творите со своей жизнью?

СТАРУХА. А зачем мне такая жизнь, если ты больше меня не замечаешь? Я подняться не могу. Возьми меня на руки.

АЛЁША. Хорошо. Хорошо. Только успокойтесь. Потерпите ещё немножечко. (поднимает её бережно. Несёт к кровати. Она обхватила его за шею.) Вот сейчас… потихонечку… осторожно…

СТАРУХА. Покачай меня!

АЛЁША. Что?

СТАРУХА. На коленях покачай меня немножечко. Помнишь, как раньше – меня на руки возьмёшь, с меня валенки спадут?

АЛЁША (покорно укачивает её) Разве невесты такие, Анна Ивановна?

СТАРУХА. А то ты знаешь, какие они? Многих ты повидал?

АЛЁША. Вы не можете быть моей женой.

СТАРУХА. Это почему? Я могу… могу…

АЛЁША. А как же я клизму ставлю вам сам? Ногти на ногах обстригаю? Купаю вас, как санитар. Разве жёны такие?

СТАРУХА. Наглые санитары! Они специально тебя заставляют, чтобы позорить меня, чтобы ты видел больную старуху!

АЛЁША. Так вы и есть больная старуха. Мне ли не знать?

СТАРУХА. И какие же тогда жёны?

АЛЁША Какие жёны? (задумчиво) Они как сад, Анна Ивановна, как белопенный сад, закипающий в мареве зноя…  Вам больше не больно?

СТАРУХА. Больно!

АЛЁША. Вы что? Вы плачете? Ну, не надо…Не надо… (снова качает её, как ребёнка.)

СТАРУХА. А знаешь что? А давай потанцуем?

АЛЁША. Да как же мы с вами будем танцевать? Вы же с трудом ходите, то есть – ходили, за стенку держась. Еле ногами передвигали… А сейчас- ещё хуже… сейчас вы окончательно рухнули!

СТАРУХА. Да я не про это!

АЛЁША. А про что?

СТАРУХА. Давай потанцуем, как раньше, как тогда? Ты реку помнишь?

АЛЁША. Какую ещё реку?

СТАРУХА. Нашу реку. Волгу.

АЛЁША. Кто же Волгу не помнит?! Я вырос там.

СТАРУХА. Да знаю я, знаю! Баба Капа тебя растила. Сироту.

АЛЁША (усмехнулся) Допустим вы где-то разузнали про то, как я раньше жил… Тамарка могла вам наболтать.  Хотя при чём тут Тамарка? Я же с ней толком и не говорил… Но никакого «тогда» и «раньше» у нас с вами не было и быть не могло… У нас с вами – только сейчас. В это мгновение… Здесь и сейчас!

СТАРУХА. Да, вот и я говорю — настоящая любовь… Так что — давай потанцуем? Или как ты это называешь?  Разрабатывать суставы?

АЛЁША. Ах, вы вот о чём! (смеётся) А я уж было подумал…

СТАРУХА. Волга летом сверкает, аж глаза слепит. Я стою – у меня слёзы на глазах. Ты мне: «Анна Ивановна, вы что – плачете?» — а я тебе: «Называй меня Аня» — а ты: «Разве же так можно?» — «Можно…» — А ты снова: «Но почему? Почему?» А я молчу, потому что это не я плачу… Это Волга несёт свои воды мимо нас и впадает в Стикс …

АЛЁША. Вы, наверное, учёная женщина были когда-то давным-давно. Только Волга впадает в Каспийское море, не в какой не в Стикс… Его просто нет.

 СТАРУХА. Есть он. Через всю нашу землю течёт. Расколол её на две части. На левый берег и правый.

АЛЁША. Вот видите, вы совсем старенькая. Всё на свете забываете. Заговариваетесь… Вот только плакать не надо… не надо… Вам совсем нельзя!

СТАРУХА. Так уже было, Алёшенька. Прямо не докричаться до тебя. Не дотянуться! Называй меня Аня.

АЛЁША. Ну-ка ногу вытяните… Так, хорошо… А теперь руками давайте с вами подвигаем. Так, правильно, правильно, пальцами… пальчиками! Хрусть! Ещё, ещё, ещё… Вот и молодец! (вертит её, как куклу, хрустит суставами, мнёт со всех сторон) А вы ещё хоть куда! Только как я могу вас Аней называть? Разве что бабой Аней? Баба Капа вот у меня была, теперь вы – баба Аня. Вам бы по-хорошему ортопеда сюда пригласить…Толя-массажист не приходил, конечно, пока меня тут не было все эти четыре дня?

СТАРУХА. Приходил!

АЛЁША. Да что-то незаметно по вам.

СТАРУХА. А я его не пустила.

АЛЁША. Толик вам нужен, просто необходим, пока ортопеда нет.

СТАРУХА. И так тоже уже было… Было… Не надо мне никакого Толика, Алёшка! Не надо мне заместо себя кого попало подсовывать… Мне тебя надо! Тебя одного…

АЛЁША. Ну-ка быстро вставайте!

СТАРУХА. Не могу я. Всё болит. На части раскалывается… Не могу и всё!

АЛЁША. Замуж, значит, вы можете, а встать – никак?

СТАРУХА. Жестокий ты!

АЛЁША. Это я? Я -жестокий? Да я тут с вами вожусь, как ни с кем! Как…

СТАРУХА. …солдат…

АЛЁША. Хорошо, хорошо, пусть, как солдат!

СТАРУХА. Как жених…

АЛЁША. А вот с этим, баба Аня, я ну никак, никак не соглашусь!

СТАРУХА (с невероятным усилием встаёт) Так что, потанцуешь с бабушкой? (и падает на него, цепляясь слабыми ручонками)

АЛЁША. Вот ведь вы какая молодец! Вы мне потом расскажете, как вы про мою бабу Капу разузнали, про Волгу, про всё такое – мне близкое… Мне интересно стало, Анна Ивановна!

СТАРУХА. Анечка я Буранкина… Потанцуй со мной!

АЛЁША. Молодец вы, баба Анечка!  (И тут происходит что-то невообразимое: он легко поднимает её перед собой сильными молодыми руками, умело вертит её, крутит, суставы хрустят, щёлкают, бабка охает… И это, действительно, похоже на танец.) Здесь не болит?

СТАРУХА. Ой не болит!

АЛЁША. А здесь не тянет?

СТАРУХА. Ой, потянуло…

АЛЁША. Ага, потянуло всё-таки!

СТАРУХА (лукаво) Потянуло и отпустило!

АЛЁША. Тогда ещё, ещё потерпите самую малость, Анна Ивановна!

СТАРУХА. Анечка! (Хруст костей. Вскрики. Кряхтение.) Анечкой зови!

АЛЁША. Вот тебе ещё, Анечка!

СТАРУХА (стонет) Не могу я больше! Отпусти ты меня!

АЛЁША. Терпите, терпите, Анна Ивановна! Еще немного осталось…

СТАРУХА. Не могу я… Дай передохнуть!

АЛЁША. Ну ладно… ладно… хорошо… (Аккуратно ставит её перед собой. И тут порывом ветра распахивает окно. Шторы разлетаются и в палату врываются потоки золота и лазури. Алёша хочет обернуться, но старуха ему не даёт.)

СТАРУХА. Пригнись, стреляют там! Может и не заденет нас, как в прошлый раз!

АЛЁША. А что там за нами? Что?

СТАРУХА. Волга течёт…

АЛЁША. Вы что? Вы опять плачете?

СТАРУХА. Да нет же, говорю тебе, солнце слепит!

АЛЁША. Вы ходить можете?

СТАРУХА. Ну, могу… Если ты поможешь мне!

АЛЁША. Вам не больно, нет?

СТАРУХА. Я потерплю…

АЛЁША. Ходить-то надо!

СТАРУХА. Потанцуем?

АЛЁША. Да делайте, что хотите, только меня слушайтесь и больше так по палате, как кошка разъярённая не прыгайте! Ну и меня постарайтесь не бить…

СТАРУХА. Так я за дело, Алёш!

АЛЁША. Хорошо, хорошо… Эту ногу сюда, а эту – сюда… А здесь – держитесь-ка за меня… Держитесь!

(И снова – невообразимое, похожее на танго. Старуху шатает в разные стороны, но он ловко ставит её сухонькие ступни себе на ноги, а руки её, сцепленные пальцами в замок, придерживает у себя на шее, и медленно, аккуратно скользит по полу, будто катится на коньках, и получается, что старуха с его помощью делает плавные, протяжные шаги.) Ортопеда у них не видите ли! Прислать из девятой больницы не могли!

СТАРУХА. Я петь буду.

АЛЁША. Валяйте, Анна Ивановна!

СТАРУХА. Анечкой зови меня…

АЛЁША. Хорошо, хорошо. Аня, Анечка!

СТАРУХА (поёт) Вдыхая розы аромат,

                              Тенистый вспоминаю сад

                               И слово нежное «люблю»,

                               Что вы сказали мне тогда…

             (Скользят в танце)

АЛЁША. Аня… Анечка… Вы кем до войны были?

СТАРУХА. В библиотеке работала.

АЛЁША. А потом?

СТАРУХА. А потом – медсестрой… Не сбивай меня. Тебе что – не нравится, как я пою?

АЛЁША. Я окошко прикрою. А то продует вас!

СТАРУХА (визжит) Не надо! Не смотри туда! Не оборачивайся…

(Но слишком поздно. Он повернулся, а там за окном – чёрная, непроглядная тьма. И в оконном стекле отразилось его лицо. Он ахнул… отпрянул…) Я же говорила: не смотри!

АЛЁША. Показалось мне… (всматривается) Ой, а вы и вправду мне лицо поцарапали. Да, как сильно, Анна Ивановна! Я же весь в крови! (в ужасе) И лицо – как будто мёртвое… не моё совсем…

СТАРУХА. Это не я!

АЛЁША. Да вы же просто хулиганка старая…

СТАРУХА. Это тебе осколками посекло, миленький. Ты так плакал, так кричал тогда, как будто ребёнок!

АЛЁША. Какими осколками!

СТАРУХА. От снаряда… Ты помнишь реку? Огонь помнишь с неба и до самой воды?

АЛЁША.О чём вы всё бредете, всё в прошлом витаете? И ордена ваши за ту войну, страшную, прошлую! Это значит, что вам дали их давно! Ох, как давно! И вы от пережитого ужаса рассудок совсем потеряли. Ум ваш умер и за обрывки цепляется, как слепой за память о свете, а тело ваше выжило и дряхлеет с каждым днём, как мы его спасти-починить не пытаемся! И в меня, в меня впиться оно жалом желает и вытянуть все соки и душу мою поглотить!! Вот вы скажите, вы почему меня из всех выбрали, а?

СТАРУХА. Это не я, это ты меня выбрал.

АЛЁША. Когда?

СТАРУХА. Тогда… давно… раньше… (показывает рукой во тьму за его спиной, но он рывком, грубо задёрнул шторы.)

АЛЁША. Никакого «тогда», никакого «давно», никакого «раньше» у нас с вами не было! Я здесь живу! Здесь!

СТАРУХА. Никакого «здесь» нет.

АЛЁША. Старуха ты.

СТАРУХА. Девушка я.

АЛЁША. Ведьма.

СТАРУХА. Невеста.

АЛЁША. Не верю я!

СТАРУХА. Зачем ты гонишь меня, Алексей?

АЛЁША. Я здесь живу, здесь! В этом времени, живом и быстротекущем, а не в «раньше» и «тогда».

СТАРУХА. Да ты пойми – нет никакого времени. Оно встало давно. И «здесь» тоже никакого нет.

АЛЁША. Ой, завралась, совсем завралась ты, старая! (жестоко) Время встало? Да оно молодое и стремительное, оно бьётся, как пульс, как светлая, золотистая кровь! И я с ним, а не с тобой! Оно прямое, как стрела и нацелено вперёд, в юное совсем, пьянящее своей юностью будущее… А ты цепляешься за меня со всеми своими болезнями, хворями, со всей своей старческой рухлядью, как груз, как чугунные гири неподъёмные, чтобы я вперёд не летел. Ты — старая, я – молодой, ты – ветхая, а я – упруг. Ты только представь себе – ты и я! Тебе нет, нет никакого места в моей жизни. Ты там осталась вся, в ту войну отцвела, как апрельская яблоня, а я здесь хожу – свободный, лёгкий, полный сил под мирным сияющим небом! Бездна между нами, как же ты всё не поймёшь? Бездна безумия твоего и моей юности. И ничем никогда не заполнить тебе её!

СТАРУХА (задумчиво) А почему я знаю тебя тогда?

АЛЁША. Вся больница меня знает! Как же меня не знать? Я здесь один из самых знаменитых… Бабушка вы моя драгоценная, Анна Ивановна!

СТАРУХА. А вот это ты врёшь! Бабушка твоя Капитолина Платоновна. А сам ты — сирота.

АЛЁША. Ну да…ну да… слышали где-нибудь… Вы же, когда вам получше, по всей больнице таскаетесь! В дело моё личное заглянули! И почему, почему вас пускают везде?

СТАРУХА.  Ничего не имею, а всем владею… Баба Капа тебя в Волгограде одна растила. Только он тогда Сталинград назывался, город этот твой! Ты зимой на санках с горы летишь, а она в окошечко глядит, белой ручкой тебе машет: «Алёша-Алёша…», перекрестит незаметно, чтобы ты не поскользнулся, не упал, не расшибся бы… Э-эх! Волга подо льдом, зима, снежок белизной светится…

АЛЁША. А это ты откуда знаешь? Я никому не говорил!

СТАРУХА. Кроме…

АЛЁША. Никому.

СТАРУХА. Мне говорил. Только мне одной.

АЛЁША. Какой Сталинград? Всё вы бредете в химерах своих!! (заметно волнуется) Очнись, безумная… Жалкая ты, несчастная… Нахваталась где-то по кусочкам правды обо мне, и всё это спеклось в больном, истерзанном мозгу твоём!

СТАРУХА. А деда твоего, Алексея Ивановича…

АЛЁША. Это я… я – Алексей Иванович!

СТАРУХА. У вас все в роду по мужской линии – сначала Иван, потом Алексей…

АЛЁША. И это узнала, вот те раз! Помню, помню, мне баба Капа рассказывала.

СТАРУХА. А деда твоего, Алексея Ивановича, ещё в ту, самую первую, далёкую войну безжалостно убил германец окаянный.

АЛЁША. Не было такого! Баба Капа не стала бы молчать…

СТАРУХА. А батю твоего…

АЛЁША. Вот только здесь, Анна Ивановна, не врите, пожалуйста! Отца своего родного я в жизни не видел. Мне только баба Капа гармонь как-то раз с красными мехами показала. Говорила, что больно хорошо он на ней играл, но я не верил… А ещё говорила, что батя мой в Москве и скоро приедет и меня заберёт. В это я верил. Но он не приехал и не забрал. И мне стало всё равно… И вот я в Москве, а где он там, отец мой? – мне нет никакого дела. И до вашей старческой любви ко мне тоже дела нет…

СТАРУХА. А батя твой Иван Алексеевич сидел в лагере вместе с другими врагами народа, только они не враги были, Алёша… Ты не верь… Это баба Капа говорила тебе, что он в Москве, и письма тебе писала от его имени, чтобы тебя, сироту, утешать… А когда фашист на нас попёр, батя твой одно-единственное письмо написал, только не тебе, а лично товарищу Сталину. Просился на фронт. «Я, — говорит, — пользу могу принести. Отправьте меня хирургом. Я оперировать могу в военно-полевых условиях…»

АЛЁША. Врёте вы всё! Мой отец – таксист… (смеётся) И что? Что ему ответили?

СТАРУХА. А я откуда знаю? Меня ж там не было! Только его в хирурги не взяли. Взяли в штрафбат.

АЛЁША. И что потом?

СТАРУХА. И с концами… Ни могилы у него, ни памяти о нём… ничего… Одна только баба Капа и помнила, пока не умерла.

АЛЁША. Интересно мы тут с вами, Анна Ивановна, ложным воспоминаниям предаёмся.

СТАРУХА. Почему же ложным, Алёшенька?

АЛЁША. Да потому что вы, уж я не знаю, где научились так складно врать, — за временем совсем не уследили!

СТАРУХА (беспокойно) Не может этого быть.

АЛЁША. Ещё как может, Анна Ивановна! Предположим, всё это правда, что вы тут наплели, — весьма искусно, спорить не буду… Но время, время, времечко покатилось, как колечко…

СТАРУХА. Где моё колечко, Алёша? То, которое ты мне подарил?

АЛЁША. Не дарил я вам никакого колечка! Что вы усмехаетесь? Давайте-ка лучше займёмся сейчас арифметикой… Если бы мой отец был убит в самом начале войны, как вы себе там напридумывали, а мне в тот момент – как вы там говорили? – сколько лет было? Пятнадцать? Шестнадцать?

СТАРУХА (тихо) Двадцать.

АЛЁША. Двадцать? Как сейчас?

СТАРУХА. Как сейчас!

АЛЁША. Нет, ну я не могу! Что же это такое получается? В ту войну мне было двадцать лет, и я с вами познакомился?

СТАРУХА. Так и есть…

АЛЁША. И вам, молодая роза, подарил золотое колечко с розовым камешком?

СТАРУХА. Всё так и было, один в один, как ты говоришь! Бабы Капино. Венчальное.

АЛЁША. И вы с тех пор невеста моя?

СТАРУХА. Всё так… Вот и вспомнил, наконец?

АЛЁША. Только одно маленькое несовпадение, Анна Ивановна!

СТАРУХА. Это какое же?

АЛЁША. Почему мне тогда, в ту войну, было двадцать лет? А вам?

СТАРУХА (улыбнулась с нежностью) Двадцать четыре. Устала уже повторять. Я ещё переживала, что так сильно старше тебя, а ты: «Зато умнее!» и смеялся.

АЛЁША.  И столько времени прошло, а мне всё двадцать, да? А вы – такая, какая вы есть? Анна Ивановна, ведь я тогда должен быть таким… таким, как вы сейчас, а я – нет!! Отвечайте мне, почему?

СТАРУХА. А ты лучше сядь, посиди… Или вон полежи тихонечко!

АЛЁША. Почему, я вас спрашиваю?

СТАРУХА. Да потому, Алексей, что убило тебя тогда…

(За окном музыка. Тихие, прозрачные звуки.)

АЛЁША. А там снаружи что?

СТАРУХА. Метель метёт… Тихо, тихо, засыпай, если можешь! (поёт)

Птички-певуньи, правду скажите

Весть от милого мне принесите

Где милый скрылся, где пропадает?

Бедное сердце плачет, страдает…

(И тут же звуки воздушной тревоги. Свет в палате мигает, бьётся, как пульс)

АЛЁША. Аня, Анечка, сейчас бомбить опять будут… Свет опять вырубят… Ты меня оставь, не тащи на себе, беги в убежище!

СТАРУХА. Да нам не впервой. Я там свечи припасла. Достанешь? Там, за кроватью рукой пошарь…

 (Свет гаснет. Какое-то время они в темноте. Слышны самолёты. Выстрелы.)

АЛЁША. Беги в убежище, говорю тебе!

СТАРУХА. Нет, я останусь…

АЛЁША. Сейчас бомбить будут.

СТАРУХА. Буду с тобой всё равно…

(Одна свеча загорается – видно Алёшу. Потом вторая – видно Анну. Но это не старуха уже, это юная Аня Буранкина. Медсестра.)

АЛЁША. Гордая, неприступная Анна Ивановна!

АННА. Ой, да ладно тебе, Алёшенька!

АЛЁША. Библиотечный работник.

АННА. Тихо лежи!

АЛЁША.  Вот война кончится, Анечка, и тогда… и тогда…

АННА. Что тогда? Будем книжки читать?

АЛЁША. Будем в Волге купаться. Ты же помнишь, да?

АННА. Война не кончится никогда…

АЛЁША. Аня, мы спим?

АННА. Нет, нас бомбят…

(Огромная, яркая вспышка взрыва освещает больничную палату. И сразу же становится видно, что всё по-прежнему: безумная бабка и медбрат. Бабка раскачивается и бормочет: «Засыпай! Засыпай», трясёт головёнкой.)

АЛЁША. Что это было такое?

СТАРУХА. Это чтобы ты поверил и вспомнил!

АЛЁША. Как я могу вспомнить то, чего не было?

СТАРУХА. А ты постарайся…

(Снова грохот. Палата сотрясается от взрыва.)

АЛЁША. А это что?

СТАРУХА. Так бьются лётчики.

(Ещё взрыв. Крики. Пулемётная очередь.)

АЛЁША. А это?

СТАРУХА. А это – пехота полегла.

АЛЁША. И мы, значит с вами оба умерли?

СТАРУХА. Я – нет. Только ты!

АЛЁША (вскакивает) Да я не верю тебе! Ведьма, ведьма ты! Дымная, туманная, странная старуха Буранкина!

(загорается обычный больничный свет)

СТАРУХА (щурится, закрывается руками, отворачивает лицо) Не смотри на меня такую, не смотри… Ярко очень… ослепило меня бурана белым огнём! Белизна перед глазами без продыху… Алёша, ты где? (встаёт и на ощупь ищет его)

АЛЁША.  Ишь, ведьма, ишь – в невесты ко мне заделалась, а от самой могилой так и разит… Тощая, как смерть, и гремишь костями, и косы тебе только за спиной не хватает.

СТАРУХА. Есть у меня коса… (Потрясает жидкими волосёнками) Красивые у меня волосы, ты же сам говорил, но непослушные. Я их в узел завязывала, а они рассыпались и на лицо падали… (тянет к нему руки) Что же ты, Алёшенька, сердишься на меня?

АЛЁША (уворачивается от неё) Уже в мертвецы готова меня записать, лишь бы похоть свою старческую утолить. Вот ведь придумала!

СТАРУХА. Ты где, Алёша? Не видно совсем ничего... (шарит руками перед собой) Только метель, метель глаза мне залепила и сердце выстудила… Мне бы только знать, что ты здесь… со мной рядышком!

АЛЁША.  Нету меня нигде! Нету меня для вас, Анна Ивановна Буранкина!

СТАРУХА. Ой ли, соколик?

АЛЁША Завертела меня всего, закружила в метели свей ледяной. (отступает к окну. За окном — мрак)

СТАРУХА (приближаясь) Как раньше… как раньше… Тихо, тихо, Алёшенька!

АЛЁША (вскочил на подоконник) А я живой, ты слышишь? Слышишь?  И я жить хочу…

СТАРУХА (встала напротив него, раскинула руки крестом, чтобы обнять или поймать) Вот я тебя и нашла! Через столько времени догнала…

АЛЁША. Не дамся тебе… Ведьма…Ведьма… Ведьма лживая…

СТАРУХА. Не ходи туда, юноша…

АЛЁША. Не могу… Не помню… Не хочу…

СТАРУХА. Там бездна за тобой, Алёшенька, пасть распахнула… Не надо туда… Не смотри!

АЛЁША (оборачивается назад) Да нет же — там сад… Сад! Бескрайний, бесконечный, белоснежный сад… Весь в золоте цветения белопенного… Весь в остуде серебра…

                  (падает)

(Анна Ивановна, она же Старуха, она же Аня Буранкина легко подбегает и свешивается вниз из окна.)

АНЯ. Алёша, куда же ты? Куда же ты опять от меня? Ведь там глубоко-о-о-о… (и смеётся. Голос молодой, глубокий, полный жизни и сил)

                              Картина третья

                          Нигде и никогда

(Темно. Пустая сцена. Здесь нет ни времени, ни пространства. Только иногда темноту прорезают редкие вспышки зарниц. Алёша мечется в бреду, в исступлении. Свет разгорается по мере его монолога. Слова порождают свет.)

АЛЁША.

Чей

 чей

чей

это конь

это конь

этот конь

Оторва Оторвался от железного кольца

И летит — грива льется, как гармонь

Молодого, убитого Германией отца.

Я рвану

этот ситец

этот ситец

от плеча —

На которрром цветут русские цветы —

И пойдет он по кругу сгоряча,

Как невест обходя яблонь белые кусты.

Вот уж бабы завыли

завыли

уж сердцу невмочь,

Пляшет с бабами конь вороной вороной —

Все быстрей и быстрей — уж ничем нельзя

помочь,

Как тогда, перед самою войной.

Плачь, гармонь,

да плачь, хорошая,

во все цветы

навзрыд —

В саду Сталина осыпался на гриву весь ранет.

Сам товарищ Сталин на учет сейчас закрыт,

А откроют, когда будет мясоед.

Все пройдет…

солдатка

слезы

черной гривой

оботрет

И прибьет к столбу свое железное венчальное

кольцо

Чтобы конь, хрипя, не рвался из распахнутых

ворот

По дорожке,

занесенной

лепестками,

за отцом. *

————————————————————————————

 (Слышен плеск воды, смех и крики купающихся. Разнеженная, несёт свои воды Волга в мареве зноя. Счастье.)

• -стихи Александра Денисенко

                                  Конец первого действия

                                Действие второе

                                 НА ПЕРЕПУТЬЕ

                                Действующие лица:

АНЯ БУРАНКИНА – работает в библиотеке. Из городских. Гордая, глупая, как все городские, и красивая. 24 года

АЛЁША – плотник, потом солдат, 19 лет

БАБА КАПА, КАПИТОЛИНА ПЛАТОНОВНА – то молодая, то старуха. Развозит почту на велосипеде

ДУШИ, ГОЛОСА, ТЕНИ

(Всё происходит в прошлом – то во сне, то наяву… то в войну. Деревня на берегу реки. Простор.)

                                 Картина первая

                                   Весна

(Просторная комната в деревенском срубе. «Светёлка», как называет её баба Капа. В глубине – широкий сундук с периной и цветными подушечками. На нём – баба Капа. В красном углу – образа с лампадой. Один большой, в потемневшем окладе, Николая Угодника. Два других — нательные иконы Спаса и Божьей Матери – заботливо поставлены рядом. Здесь же сухие вербы, ветви берёзы, цветы. Окно задёрнуто вышитой занавеской. У окна – тумбочка, приспособленная под письменный стол, с едва горящей керосиновой лампой. За ней сидит Аня Буранкина и что-то записывает в тетрадку, иногда приподняв занавеску, вглядывается в темноту за окном, потом снова пишет. Не то утро, не то вечер. В сумерках Аню пока очень плохо видно, зато баба Капа на сундуке то вздыхает, то взбивает подушки, то ворчит, оправляя одеяло. Поначалу она кажется старухой, но по мере её монолога она, готовясь ко сну, будет становится всё моложе. Развяжет платок, скинет боты, стянет кофту и сарафан. И когда она останется только в исподней, холщовой рубахе, мы увидим, что она совсем юная, моложе Ани Буранкиной. Мы увидим, Аня – нет…

Так души по ночам выходят из заснувшего тела.

      И, конечно, в какой-то момент действия, их светёлка напомнит больничную палату старухи Анны Ивановны, но только преображённую и празднично прибранную.)

БАБА КАПА.  Выньте душу мятущуюся

                         из страждущей плоти

                         и отпустите её глядеть

                         на мира сего красоту

                         и все его совершенства…

                         А душа заплакала: «Это куда же

                         я пойду? По что отправляете меня

                         скитаться,

                         бедную сироту?»

                         А не наши снова подступаются,

                         толкают в разные

стороны с узенькой дорожки,

                        едва различимой

                         среди терний, крапивы и кактусов:

                         «Хочешь ли ты, душа, злата или топазия?

                         Или, может, смарагды любы светлым очам твоим?

                         Всё дадим тебе, душа, чего пожелаешь,

                         и даже более…»

                        (пауза)

           Ты хоть знаешь, кто такие «не наши»?

АННА. Я не успеваю за вами записывать.

БАБА КАПА. Не успевает она, видите ли…

АННА (смотрит записи) Если логически рассудить, то это…

БАБА КАПА. Ишь она вся какая логическая тут взялась!

АННА. …демоны!

БАБА КАПА. А правильно! (пауза) Фашисты это всё ненавистные. Гансы и Фрицы. У них от человеческого только оболочка осталась. А внутри давно засели не наши, будь они не ладны! И стали – демон Ганс и демон Фриц. И на нас полезли. На Россию всегда такое лезет нечистое. Из всех щелей.

АННА. Мы их только что от Москвы отбросили, Капитолина Платоновна!

БАБА КАПА. Да знаю я без тебя. По радио слышала. Только теперь они к Волге развернулись. Нас захватить желают… Рыльца свои со свинячьими пятачками в Волгу нашу опустить – охладиться!

 АННА. Мы их разобьём!

БАБА КАПА. Может и разобьём, а сами огненной кровью умоемся.

АННА. А вы дальше петь будете?

БАБА КАПА. Может и буду… (поёт)

                     Ещё пуще сирота заплакала. Тяготится сильно не нашими:

                         «Зачем слепите вы мои бедные оченьки?

                           Зачем над несчастною потешаетесь?

                           Не нужно мне вашего злата и топазия,

                           и смарагдов ваших сияние не по сердцу мне…» —

                         «А чего же ты хочешь, горемычная? —  не наши не унимаются

                          и толкают её с дороженьки.

                          А дороженька та над пропастью… —

                        — Хочешь, все тебе в ноги поклОнимся

                        и ты будешь самой великою?» —

                        — «Ничего мне от вас не надобно.

                        Отступитесь от меня, окаянные.

                        А туда я хочу, где всё лазорево,

                        где на облачке плывут отец мой с матерью,

                        а над ними стоит убиенный Царь-батюшка,

                        со своею Царицею и детками,

                        а ещё выше, на престоле пу́рпурном

                        восседает Божья Матерь со Господом

                        и держит в пречистой ручке Своей

                        православного Духа-голубя…»

(замолчала. Задумалась)

АННА (из темноты) …Православного Духа-голубя… Так, записала… А что дальше?

БАБА КАПА. Да вот – забыла я…

АННА. Нет, так никуда не годится!

БАБА КАПА. Это ты что – учить меня вздумала? Указывать? Думаешь, раз я такая дряхлая, то и не понимаю ничего? Думаешь, всё из головы, как песок через сито просыпалось?

АННА. И совсем я так не думаю. Вовсе вы не дряхлая. Вы вон как по деревне на велосипеде гоняете. Всех кур распугали уже.

БАБА КАПА (горделиво) А что – молодая, скажешь?

АННА. Если не очень вглядываться…

БАБА КАПА. Так молодая или нет?

АННА. Да не знаю я.

БАБА КАПА. Врёшь!

АННА. Знаете, что, Капитолина Платоновна? Вы всё-таки очень грубая… бываете… иногда…

БАБА КАПА. Это когда?

АННА. Вот сейчас, например.

БАБА КАПА. Так у нас и жизнь такая – грубая. А у тебя – глупая.

АННА. Опять вы за своё! Я в Учительском институте два с лишним года отучилась, потом меня к вам, на практику отправили. Я, между прочим, фольклор собираю.

БАБА КАПА. Что ты собираешь, я чего-то не пойму?

АННА. Фольк-лор… Ну… устное народное творчество.

БАБА КАПА. «Ну-ну»– ножки гну! Разнукалась она тут! Ты бы лучше грибы собирала, а то скоро кушать совсем будет нечего. Голодать начнём.

АННА. Да где же я их вам найду?

БАБА КАПА. Ты что, ты правда, не знаешь, где грибы берут? В лесу они растут, особливо, под деревьями и вдоль дорог.

АННА. Ладно, пошутили и хватит… Вы дальше-то песню вспомнили, Капитолина Платоновна?

БАБА КАПА. Какую песню?

АННА. Какую надо… какую пели только что… Пять минут назад, свесив ножки с вашего сундука кованного…

БАБА КАПА. Ничего я не пела пять минут…

АННА. Ну десять…

БАБА КАПА. И десять не пела…

АННА. Вы, бедная, всё на свете забываете…

БАБА КАПА. Нет, Анютка, я такое помню, что тебе и во сне не увидать. Я просто во всём точность люблю… Эх, часы мои ходики висели на стене… С котиком глазастым и гирьками в виде шишек сосновых … Хорошие были ходики. Точное время показывали. Спросишь у них: «Что? Когда было?» Они тотчас отвечают, тикают… Ни разу не ошиблись. Весёлые были часики.

АННА. Заговариваетесь вы, Капитолина Платоновна! Как ходики могут на вопросы отвечать? Я, прежде чем у вас жить стала, целый год к вам ходила помогать… И грибы вам приносила лукошками – подосиновики у вас больно хорошие в рощице за оврагом… Вы ещё их в горшочке-чугунке со сметанкой и картошечкой любили томить…

БАБА КАПА. Год она ходила видите ли! А что раньше года, думаешь, жизни тут не было? Год – это песчинка во времени! Вон на стене пятно светлое до сих пор от моих ходиков…

АННА (упрямо) Нету пятна.

БАБА КАПА. Дурёха слепошарая!

АННА. Грубая вы.

БАБА КАПА. Так и не живи здесь, если я такая грубая! Я тебя сюда не звала. Нам с Алёшенькой и без тебя – ох, как хорошо было!

АННА. Как хотите меня ругайте, а я от вас никуда не уйду!

БАБА КАПА. И буду ругать!

АННА (даже головой тряхнула, упорствуя) И ругайте!

БАБА КАПА. Настырная ты!

АННА. На том стою.

БАБА КАПА.  Год она ходила видите ли… Да тебе тут мёдом было намазано! Алёшенька в сенях сидит и гармонику бати своего – теперь уже можно сказать не таясь, — невинно убиенного, — «в ро́злив» настраивает… И тут ты, вся такая, с города, с библиотеки нашей имени товарища Кирова…

АННА (подсказывает) С грибами…

БАБА КАПА. Вот только не надо мне про грибы «ля-ля»!

АННА. А что такого? Что я опять сделала не так?

БАБА КАПА. Да ты в ту рощицу за оврагом покрасоваться ходила в тонком платье из набивного нанкина и в лаковых туфельках на босу ногу. А сама ручки вперёд свои вытянула и на безымянный пальчик любуешься, чтобы тебе туда колечко поскорее надели!

АННА. Это мамино платье ко мне по наследству перешло. Она от тифа умерла.

БАБА КАПА. Вот ведь беда какая, Господи!

АННА. Давно. Я её смутно помню.

БАБА КАПА. А ты что – не знала, что Алёшка за тобой следит? Следом увязался?

АННА. Да не может этого быть!

БАБА КАПА.  Так знала или нет?

АННА. Да не знала я! Как же вы меня обрадовали! (подскочила к бабе Капе, принялась её обнимать, целовать.) И откуда вы всё про всех знаете?

БАБА КАПА (смутилась) Так я это… на вел-сипед сяду и по всей деревне ездию…

АННА. Езжу…

БАБА КАПА. Ты чего тут – самая культурная, да?

АННА. Извините. Это я нечаянно. Само вырвалось. Как неудобно!

БАБА КАПА. А за «нечаянно» бьют, сама знаешь, как. Ты потом из рощицы выплыла – натанцевалась там, нагулялась… А у дороги Тамарочка наша, — чистое золото, а не девушка! — грибы продаёт. Так ты у неё их все вместе с лукошком купила и мне принесла.

АННА. Ох, вы и про это знаете!

БАБА КАПА. А ты думаешь Тамарочка молчать будет про тебя, про фифу разнаряженную?

АННА (неожиданно зло) Гадина ваша Тамарка!

БАБА КАПА. Ты Тому не трожь, я тебе, Анна, по-хорошему говорю! Она работящая, всё по дому умеет. У неё и сад, и огород, и курочки. И за телятами она в колхозе присматривает. А ты? Ты что умеешь? Только голову моему Алёшеньке дурить и этот… чего ты там собираешь?

АННА. Фольклор… (мрачнея) А с Тамаркой вашей у меня давние счёты.

БАБА КАПА. Не трожь Тому, говорю тебе! Тома хорошая…

АННА. Там ещё Таня и Маня есть.

БАБА КАПА. Это с Красных Баррикад которые?

АННА. Да не знаю я.

БАБА КАПА. Те похуже…

АННА (примирительно) Так вы уже вспомнили, чем песня закончилась?

БАБА КАПА. Пока нет. Её ещё до конца додумать нужно. В уме туда-сюда покрутить.

АННА. Так значит, вы сами всё сочиняете? Каждый вечер сидите на сундуке на закате дня и поёте, сочиняя на ходу?

БАБА КАПА (иронично) А ты как думала? Этот твой фольк-лор сам по себе в лесу под ёлками вырастет? Нате вам, собирайте, дорогие с города, с институтов учительских, собиратели?

АННА. Я уже и не знаю, как я думала… Неужели всё это (потрясает тетрадкой) вы сочинили? Вы одна?

БАБА КАПА. У нас же как, милая? Один образ увидит, другому передаст, а тот, другой, ещё кому-нибудь… И вот третьему, образ этот так в сердце западёт, что прорастёт невидимым кипящим садом. Вот он идёт, тот третий, сияет весь невыносимо, и никто не знает, что в душе у него пророс сад белопенным цветением.

АННА. Значит, это вы сами про душу-сироту?

БАБА КАПА. Может и сама, а может нашептал кто.

АННА. Кто же вам нашептал такое, Капитолина Платоновна?

БАБА КАПА. А ты думаешь некому? Есть у меня три помощника – Фотий, Фео Флегонт и Феогност, сыновья Никодимовы… Ох, хорошие!

АННА. И где же они, ваши помощники расчудесные? Первый раз о них слышу.

БАБА КАПА. Да в сундуке у меня. Утомились за день. Набегались. Спать им надо. Да и мне пора… И тебе, Анюта, от всего наилучшего помышления всем сердцем моим советую.

АННА. Нет, я ещё посижу…

(Резко темнеет. По стенам пляшут красные, жёлтые всполохи, как будто совсем близко пожар и вот-вот перекинется на их сруб. Анна пугается.)

БАБА КАПА (устраиваясь на сундуке) Как знаешь… Как знаешь… (Подложила под голову две пышные подушки, а маленькую, в шёлковой наволочке, пристроила под локоток. Сонным голосом) Что ты там в темноте всё выглядываешь?

АННА. Там зарницы весенние над рекой коротко вспыхнут в небе и тут же в воде отразятся. Вот и выходит — прямые потоки огня падают с неба как занавес…

БАБА КАПА (сквозь сон) Это не зарницы.

АННА. А что же это такое? Вы мне разъясняете, а?  Они же мне в самое сердце бьют и раздирают его на части.

БАБА КАПА. Это отблески адского пламени…

АННА. Что, думаете, и до нас дойдёт?            

БАБА КАПА. Ещё как дойдёт! Чем мы лучше других? От неба до земли фашист проклятущий Ганс растянет сеть из алого пламени для всех наших бедных, исстрадавшихся людей…

АННА. Вот они, значит, какие эти зарницы…

БАБА КАПА. И там, за огненной завесой, по ту сторону, бьётся наш Алёшка во всю свою русскую мощь со зверями в человеческом облике.

 АННА (тихо зовёт) Алёша, Алёшенька!          

БАБА КАПА. Не надо, девочка, не смотри туда, а то все глаза выплачешь!

АННА. Нет, Капитолина Платоновна, я ещё посижу.           

БАБА КАПА. Ну, тебе решать…        

                (Затемнение. Ночь)           

                              Картина вторая.

1. l. Последние дни и ночь между ними…

(Анна одна на краю сцены. Светлица в их деревенском доме погрузилась в темноту, только иногда зловеще вспыхивают зарницы, и ласковый свет, похожий на лунный, мерцает вокруг сундука и спящей бабы Капы на нём.

    Во время монолога Анны, — а это её воспоминание, она видит прошлое лето, — на сцене могут появиться книжные стеллажи и патефон на тумбочке у окна. Сейчас она в библиотеке.)

АННА. Если начистоту рассказывать, — но вы только не подумайте, что я глупая, городская, как баба Капа любит говорить; — то фольклор – фольклором, — а больше всего мне нравилось танцевать! Я сердилась на них с Алёшкой, а потом говорю сама себе: они же не со зла! И сразу же отпустило… 

                         (пауза)

      И вот, представьте: наш учительский институт  в густом полузапущенном саду. Остановка так и называется «Горсад», как будто главный он, — этот дремучий, разросшийся сад, а не наш институт… И там ещё есть танцевальная площадка: маленькая эстрада под навесом для музыкантов, пятачок для танцующих и скамейки под фонарями. У них спинки слегка изогнуты, чтобы не очень-то на них облокачивались девы и дамы в ожидании, когда их пригласят…

                         (смеётся)

Каждое лето опустевший наш институт смотрит на танцплощадку огромными окнами глаз с укором… А там музыка, огни, пары скользят, как лёгкие тени. Кто-то влюбляется. Кто-то расстаётся…

        Там у нас преподаватель по фольклору Анатолий Федосеевич Сафронов. Слышали о таком? Нет? Мы называли его «Толик» между собой, потому что он молодой, почти как мы… (смутилась) ну, и красивый…  Где же он сейчас? (зловеще вспыхивает зарница) Вот я его зову, а в ответ – пустота. Может быть его убили только что под Москвой? Анатолий Федосеевич сказал нам на лекции, что нет ничего выше фольклора. Мы удивились: «Это почему?», и я только плечами пожала. «Если вы только один раз прикоснётесь к нему по-настоящему, он уже вас не отпустит.» И тут все наши, а у нас на курсе только одни девочки: «Это почему?» — «Потому что вся поэзия, искусство, всё лучшее, что только есть у нас… — и дальше он не побоялся произнести перед нами одно опасное слово: — Всё божественное уходит корнями глубоко в русский народ».

      Нас учили «комсомол», «интернационал», «партия», «революция», а он вдруг: «божественное». Он писал стихи, и его мало и неохотно печатали. Мы не знали – хорошие или нет. Он же говорил нам, что настанет день, когда он закончит всё начатое: все свои песни, всю свою поэзию сочинит до конца, и тогда о нём заговорит вся наша необъятная Родина и тут же простит его. А потом, может быть, и весь мир заговорит о нём, и никто никого не будет угнетать, когда прочтут и поймут его книги, и все станут счастливы… Эти его слова звучали жалко и тщеславно… И тут он прямо на лекции говорит нам «божественное», как Илья Громовержец молнию с неба метнул! Девочки наши комсомолки ахнули, задают вопросы… А я молчу. Мне хотелось сказать, только не при всех, а лично ему: «Анатолий Федосеевич, вы такой серьёзный и всегда один. Пожалуйста, пригласите меня на танцы. Сегодня вечером будет живой оркестр, и певец исполнит песни Виноградова и Петра Лещенко. Так указали в афише…»

      Но я, конечно же, не посмела. Это всё прокручивалось в уме…

      (Пока она говорит, становится светлее. И вот уже перед нами золотой летний день в деревенской библиотеке. Распахнуто окно. За ним течёт, искрится, переливается Волга. Анна заводит патефон, и мы слышим, как поёт Виноградов своё знаменитое «Люблю». Анна танцует одна, положив руку на плечо невидимому собеседнику. Она так увлеклась, что не заметила, как в окно влез Алёша, уселся на подоконник и не сводит с неё глаз.)

      АННА. «Анатолий Федосеевич, давайте потанцуем?» — «Я не танцую, студентка Анна Буранкина!» Так по-простому я бы не решилась никогда. Всё это были грёзы. Мечты… В то лето мы поехали на практику по деревням, а потом началась война…

АЛЁША. И часто вы так, Анна Ивановна?

АННА (ахнула) Как ты меня напугал!

АЛЁША. А я тут мимо шёл, смотрю – вы сама с собой танцуете, сами себя спрашиваете и себе же отвечаете! Никогда такого не видел!

АННА. И как это ты мимо шёл? Где?

АЛЁША (смущённо) Мимо вашей библиотеки.

АННА. Там не пройти. Там нет дороги. Там можно только карабкаться. И потом библиотека не моя, а общая. Имени товарища Кирова. И стоит она над обрывом. А внизу Волга. А между ними – маленькая тропиночка петляет…

АЛЁША. А я всё равно шёл. Мне по пути было.

АННА. Ты что, Алёша, следишь за мной?

АЛЁША. Нет, я книжки в библиотеку пришёл почитать. Вы же сами говорите, что она общая.

АННА. Когда за книжками идут, входят через дверь. Ты через двери умеешь входить?

АЛЁША. А давайте потанцуем, Анна Ивановна!

АННА. Да не буду я.

АЛЁША. Вы же так любите танцевать!

АННА. Всё равно не буду.

АЛЁША. А у вас пластинку заело. Этот Виноградов ваш… (передразнивает) «Вдыхая розы аромат, // тенистый вспоминаю ад…»

АННА. Сад. Он поёт «Сад».

АЛЁША. А я как спел?

АННА. Плохо… (убирает иглу с пластинки) Царапина вот… Да какая глубокая! Теперь уже точно играть не будет. (Прячет пластинку в футляр) Прощайте, Георгий Павлович!

АЛЁША. Эх вы, городские! Нету в вас русской шутки. Музыка ваша однообразная – всё розы, слёзы да любовь.

АННА. А чем плохо?

АЛЁША. Разгула в вас нет.

АННА. Разгула?

АЛЁША. Да, Анна Ивановна! Это когда песня над рекой плывёт с одного берега на другой, и ты сам не хочешь, а ноги твои такие пируэты вытанцовывают, что ни с одним вашим танго не сравнится…  Вы когда-нибудь такое слышали? (перегнулся назад, через подоконник и достал гармонь. Заиграл.)

АННА. Это что же – ты ко мне через всю деревню с гармошкой шёл?

АЛЁША. Я не к вам. Я просто шёл… Это же лучшее, что у нас с бабой Капой есть. (запел легко и красиво) Валенки да валенки

                                                      Ой, да не подшиты стареньки

                                                      Нельзя валенки носить

                                                      Не в чем к миленькой сходить

Нравится вам? Нет? Лучше будет, чем ваш Виноградов?

АННА. Нет, Алексей… Я не любительница всего такого… Все эти ваши «разлюли» мне не близки.

АЛЁША. Да как же вы тогда фольклор собираете?

АННА. Это совсем другое!

                                   (пауза)

АЛЁША (неожиданно) Анна Ивановна, а ведь вы кого-то любите?

АННА. Что ты себе позволяешь?

АЛЁША. Кто такой Анатолий Федосеевич?

АННА. Не твоё дело.

АЛЁША. Тот невидимый, воображаемый, с которым вы в нашей сонной деревенской библиотеке танцуете?

АННА. Да так – поэт один. Но это всё равно не твоё дело.

АЛЁША. Поэт, значит, да? А я – плотник… А хотите, Анна Ивановна, я вам здесь все книжные полки починю? Будут как новенькие… Почему вы молчите? Обиделись на меня?

АННА (неожиданно) Хочу!

АЛЁША. Вот это да! (смеётся) Я думал, вы, как обычно, откажетесь… А хотите, я вам не только полки, я вам табуретки сколочу и стол письменный из берёзы с выдвижными ящиками?

АННА. Хочу!

АЛЁША. А знаете, как я хочу? Просто даже слов таких нет в языке, чтобы выразить.

АННА. Так когда сделаешь?

АЛЁША. Сделаю как-нибудь.

АННА. Странный ты. Предлагаешь, и тут же отказываешься.

АЛЁША. Я не отказываюсь, Анна Ивановна! Я как с войны вернусь, так сразу всё и сделаю.

АННА. Повестка что ли пришла в сельсовет?

АЛЁША. Даже если бы и не пришла, мне на войну надо! Я подвиг совершу, а потом сразу к вам…

АННА. Тебя не возьмут.

АЛЁША. Уже взяли.

АННА. Тебе ещё даже 21 года нет.

АЛЁША. Так это в июне, когда только война началась, моложе 21-го в армию не брали… А сейчас у нас июль, и каждый, кто хочет, может Родину защищать. (запел) Ой ты, Коля, Коля-Николай

                                    Сиди дома, не гуляй

                                    Не ходи на тот конец

                                    Ох, не носи девкам колец

Так вам нравится, Анна Ивановна, или не очень? Что же вы опять замолчали и хмуритесь? Это Лида поёт Русланова. Её весь фронт обожает. Весь наш русский сиротский народ. Никогда не слышали по радио?

                                     Чем подарочки носить

                                     Лучше б валенки подшить

Вон у вас пальчики – тонкие и ровные. Одно плохо – колец нет… А хотите, Анна Ивановна, я вам колечко на безымянный палец подарю? Или вы всё своего поэта с учительского института любите?                                    

АННА. Нет, не люблю. Совсем его не люблю. Мне просто хотелось тогда хоть с кем-нибудь потанцевать.               

АЛЁША. А вы со мной потанцуйте, а? Пусть даже под эту вашу городскую заунывную музыку. Вам из последних песен какая больше всего нравится?

АННА. Так сразу и не вспомню! А ты разве умеешь танцевать?

АЛЁША. Умел когда-то, а теперь разучился.

АННА (передразнивает) «Я совсем танцевать разучился…» Знаю! Знаю! Вот эта мне нравится из последних… (поёт) Ночь коротка,

                                                                             Спят облака,

                                                                             И лежит у меня на ладони

                                                                             Незнакомая ваша рука.

АЛЁША. А вы неправильно её поёте.

АННА. Да что ты!  Как нужно?

АЛЁША. И лежит у меня на погоне

                Незнакомая ваша рука.

АННА. Это ты поёшь неправильно. Погоны товарищ Сталин отменил.

АЛЁША. Как отменил?

АННА. И тебя не спросил… И танцевать я с тобой не буду… И колечко твоё не возьму!

АЛЁША (упрямо) Не может такого быть.

АННА. Да ты хоть знаешь, как товарищ Сталин сказал? «Не может советский солдат быть такого маленького роста, чтобы ему дамочка ручку на погон укладывала…» Вот и переделали.

АЛЁША (думает) Зря переделали…

АННА. Это почему?

АЛЁША. Вы сами посмотрите… Я, правда, роста не очень высокого… (спрыгивает с подоконника)

АННА. Я заметила…

АЛЁША. А если так? (запрыгнул на скамеечку для ног)

АННА. Так почти на голову выше.

АЛЁША (берёт её за руку и надевает кольцо на палец) А теперь представьте, — если он поёт, что «незнакомая ваша рука» у него на ладони, это значит, что он обычный человек из мирной жизни… А если «на погоне», то это значит, что кругом война и смерть, и они вместе только на миг, и скоро им разойтись… и, может быть, навсегда. (пауза) Вот как ручку вашу кольцо украсило… А теперь, представьте, что у меня погоны. (Анна послушно кладёт руку ему на плечо.) И вот я перед вами при полном параде… И что, скажете, я маленького роста?

АННА. Никогда не скажу…

АЛЁША. Так потанцуйте же со мной, Анна Ивановна. Ведь непонятно – будем мы живы завтра или нет?

АННА. Будем ли мы живы завтра, Алёша? А ты когда уходишь на фронт?

АЛЁША. Через два дня…

АННА. Значит завтра ещё будем живы…

АЛЁША. Но ведь сегодняшний день уже почти прошёл…

АННА. Как же так? А я его не посчитала… Значит совсем скоро уже?

(И тут раздаётся богатырский храп худенькой Бабы Капы. Воспоминание рассеялось. Снова ночь.)      

БАБА КАПА. А? Что? С кем это ты там говоришь?

АННА. Сплю я, Капитолина Платоновна.

БАБА КАПА. Вот и спи, деточка… До рассвета ещё далеко… Баба Капа я тебе…

АННА (сквозь сон) Баба Капа… хорошая….

                         (Затемнение)

                             ***

1. ll. СЧАСТЬЕ

(Анна снова одна на сцене. На этот раз в полумраке раскачивается в кресле-качалке посреди стеллажей. Ей снится сон из прошлого.)

АННА. В ту ночь я не сомкнула глаз, когда он всё-таки ушёл. И не через окно, а через дверь, как обычный читатель. И гармошку взял. Ох уж эта его гармошка! Любое сердце растопит. Наш учитель, поэт Сафронов, говорил, что гармошка – это то же, что оргАн. Мехи вдыхают воздух, а выдыхают музыку. И та сразу, голубушка, прямиком к Богу из самой глубины народного сердца. Он всё про Бога, нам, комсомолкам, зачем-то говорил. Но не явно. Явно боялся… Наши пытались смеяться, но он пресекал: «Вы сами не понимаете пока, как наши русские женщины близки к небу и всем его обителям.» — «И когда поймём?» — «Чем скорее, тем лучше.» — «Для нас?» — «Для России.» И нам так радостно становилось от его слов и нашей юности, и что как будто совсем нет войны, а только лето и радость, и что так будет всегда…   

                                               (пауза)

Но я же про Алёшу хотела… про Алёшеньку… а не про Анатолия Федосеевича…

      (Пауза. Анна готова рассмеяться, но сдерживается)

И я Алёшке вслед: «А как же книги, молодой человек Алексей Иванович Богомазов?.. А у нас с тобой отчество одно!»  А он серьёзный такой: «Книги в другой раз», — и сам замер на пороге. Скользнул горячими глазами по мне, а потом перевёл взгляд на окошко – остудиться. А там чёрная, ночная Волга с серебряной дорожкой луны… От счастья люди глупеют. Я забыла, что нужно бояться войны и ненавидеть немцев. Я вся была заполнена до краёв этим летним днём и внезапно спустившейся ночью в деревенской библиотеке, и в моей душе просто не помещались ненависть и страх. «Алёша, -говорю так специально капризно и ещё слова тяну, чтобы звенели в прохладе летней ночи, — А-лё-ша… Я бу-ду спать… А ты иди…» — а сама не хочу, чтобы он уходил. А он мне: «А я не могу спать, Анна Ивановна!» — «А что делать будешь?» — «Просто пойду вдоль берега. Успокоиться надо!» — и всё смотрит на искрящийся росчерк луны в чёрной воде. Втягивает зрачками, как пьёт… И тут я почувствовала, что невыносимо ревную его к этой реке, луне и южной ночи…

     И вот я маюсь, не могу заснуть, потому что ещё никого так сильно не любила за всю свою двадцатичетырёхлетнюю жизнь… Но тут утро! Утро обрушилось, как водопад света и музыки, и застигло меня… И мы (смеётся) поссорились навсегда!

(Утренний свет вливается вместе с наигрышем гармони. Анна порывается вскочить с кресла и подбежать к окну, но удерживается. Ей интересно, что же будет дальше.)

ГОЛОС АЛЁШИ ЗА ОКНОМ. Ах зачем эта ночь так была хороша,

                                                   не болела бы грудь, не страдала б душа!

                                                   Полюбил я её, полюбил горячо,

                                                    а она на любовь смотрит так холоднО…

АННА (не в силах скрыть радость) Это что же – ты мне с утра пораньше серенады поёшь прямо под окном?

АЛЁША (усаживается на подоконник) А это я не вам, Анна Ивановна!

АННА. Не мне? (пауза) Тогда почему ты здесь?

АЛЁША. А я здесь репетирую!        

АННА. И что – другого места во всей деревне не нашлось для твоих репетиций?

АЛЁША. Может и не нашлось… Ведь мы же с бабой Капой как запоём, то слышно отовсюду… До самых дальних изб долетает… А люди-то спят ещё. А тут – река, овраг, место уединённое…

АННА. Так и я спала!

АЛЁША. Нет, вы не спали… Вы меня всю ночь дожидались.

АННА. Ну ты наглый какой! У меня просто слов нет!

АЛЁША (поёт) Знать хотела она моей жизни конец

                            и с постылым назло мне пошла под венец…

А, может, Анна Ивановна, вы не меня дожидались – неотёсанного деревенского плотника, а этого вашего поэта Сафронова возвышенного? Я его стихов не читал… Вот кто знает поэта Сафронова кроме вас? Я Есенина знаю, я Кольцова на память учил. Вот они оба прямо за вашей спиной на полке стоят с серым и зелёным корешком, и буквы золотом вытеснены. Прямо так жаром и горят, особенно когда закат или гроза и зарницы на полнеба! А поэта Сафронова нигде нет… Но он очень хороший поэт, наверное? Куда уж мне до него – простому плотнику-кустарю?

АННА. Не дотянуться, даже не пытайся!

АЛЁША. Вот вы, значит, как? (поёт) Не болела бы грудь,

                                                                     не страдала б душа…

АННА. Немедленно перестань петь!

АЛЁША. Так это ж я не вам.

АННА. А кому? Очень хотелось бы знать!

АЛЁША. Так вам всё и расскажи! Я, Анна Ивановна, завтра утром на фронт ухожу, вот и хочу со всеми, кого любил, попрощаться…                                    

АННА. Кому ты собираешься петь? У кого под окнами?

АЛЁША. А вы догадайтесь сами!

АННА. Вот ещё! Буду я с тобой в игры играть! Немедленно признавайся, кому ты это всё петь собираешься?

АЛЁША. Что — всё?         

АННА. Жалобу свою любовную!

АЛЁША. Плохо вас обучали поэты в ваших учительских институтах, дорогая, ненаглядная моя Анна Ивановна! Глупая вы, молодая и гордая!

АННА. Да я старше тебя почти на пять лет.

АЛЁША. А толку-то? Что же вы молчите, Аннушка? Неужели обиделись на меня?

АННА. Я? Обиделась? Да как можно на дураков обижаться? И никакая я тебе не Аннушка!

АЛЁША. А кто?

АННА. Товарищ библиотекарь.

АЛЁША. А петь на прощанье я собрался Тамарочке. Правильно баба Капа говорит – она золото, а не девушка. У неё ещё подружки Таня и Манечка из соседнего села – тоже очень хорошие. С полувзгляда понимают меня. С полуслова. (напевает, слегка наигрывая)

                                Не видала она, как я в церкви стоял,

                                прислонившись к стене, безутешно рыдал.

Что, нравится вам песня, товарищ библиотекарь?

АННА. Не нравится. Нам её доцент Сафронов пел в разных вариантах на лекциях. Там изначальные стихи были какого-то… из бывших дворян с немецкой фамилией…

АЛЁША. Не может такого быть. Ошибался ваш Сафронов.

АННА. Вообще-то, Анатолий Федосеевич был один из лучших, хоть и самых молодых наших преподавателей…

АЛЁША (упрямо) Может он и лучший был. И есть. И во много раз лучше меня перед вами, товарищ библиотекарь Анна Ивановна… Да только не может немец так проникновенно про муку русской души написать.

 АННА. Так немец и написал, как сумел, а потом народ взял и переделал, как ему надо. Под свою собственную боль.

АЛЁША. А это вы хорошо заметили.

АННА. Наш народ так всегда – берёт что-нибудь чужое, инородное и пропускает через себя… И вот уже нет ничего более родного и близкого…

                                (пауза)

АЛЁША. А что, Анна Ивановна, вы дни и ночи напролёт про вашего самого лучшего поэта Сафронова думаете? И даже сейчас, когда я стою перед вами, может быть, в последний раз, вы про него ни на секунду позабыть не можете?       

АННА. Колечко…

АЛЁША. Нет. Это только для вас!

АННА. А знаешь что, Алексей Иванович? Может быть тебе колечко твоё, золотое с розовым камешком (пытается стянуть с пальца) лучше Тамарке-гадине подарить или Тане с Манечкой?

АЛЁША. Тамарка хорошая, что тут говорить! И нисколько не гадина… Но только колечко для вас… Для вас одной, товарищ библиотекарь. И мне его назад – никак нельзя!                                 

АННА. Значит Тамарка хорошая, да?

АЛЁША. И за словом в карман не лезет. И на лицо удалась. Не такая, конечно, красивая, как вы, но тоже умеет за сердце взять.

АННА. Так вот и катись к ней!

АЛЁША. И покачусь…         

АННА. А что встал тогда? Говоришь, что пойдёшь, а сам мнёшься с ноги на ногу… Давай, действуй!

АЛЁША. А я позже пойду. Тамарочка спит ещё. Боюсь разбудить.

АННА. И колечко своё забери. Не хочу его больше. И тебя видеть не хочу. И слышать. И знать! (снова пытается снять кольцо)

АЛЁША (с восторгом) А оно сидит, как влитое на вашем безымянном пальчике. (спрыгивает с подоконника и вдруг искренне, неумело обнимает её) Ах, зачем эта ночь так была хороша… 

АННА. Пусти немедленно.

АЛЁША. Как будто Жар-птицу поймал! Вы же горите вся, Анна Ивановна!

АННА (пытается вырваться) А вот за Таню, Манечку и особенно за Тамарку твоё я тебе личико твоё красивенькое – ох как расцарапаю! Получи! Получи! Получи!

(Влюблённые борются. Анна пытается его ударить или поцарапать, но он каждый раз ловко уворачивается и удерживает её.)

АЛЁША (шутя) Нет, а что вы дерётесь-то, товарищ библиотекарь? А ещё из города, с института учительского. Культурной прикидывались.

АННА. Вот тебе!! (стянула, наконец, кольцо с пальца) Забирай назад и дари кому хочешь.

АЛЁША. Нет, вы правда? Вы серьёзно, Анна Ивановна? Да больно, больно же. Ой, кровь… (отпускает её, прикладывает руку к щеке, смотрит на пальцы) А вы и, правда, меня поцарапали…

АННА. Где? Где? Покажи… Нету там ничего.

АЛЁША. А это что?

АННА. Так я же за дело, Алёшенька!

АЛЁША. Ещё раз «Алёшенькой» назови…

                      (пауза)

АННА (обиженно) Пусть тебя другие ласково называют. Нежат и холят!

АЛЁША. Пусть…

АННА. К другим иди. К Тамарке своей!

АЛЁША. И пойду!

АННА. Ах, так? Вот он твой подарочек. Забирай!!

(И тут Алёша не успел её остановить. Анна размахнулась и выкинула кольцо в окно. И тут же спрятала лицо в ладони.)

АЛЁША. Что же ты наделала, Аня? С тобой и пошутить уже нельзя?                                                                                                        

АННА. Ничего себе шуточки!

АЛЁША. Я же только тебя люблю. Тебя одну… Оно же бабыкапино, венчальное.  Ей его дед подарил ещё до той самой первой, суровой войны. Она мне его год назад отдала, когда тебя в деревне нашей ещё в помине не было. Ты тогда со своим учителем-поэтом мечтала в парке «Горсад» танцевать на танцплощадке, и даже не знала, что мы есть на такой огромной земле…  Мне баба Капа сказала: «Это тебе не пустая безделка! Чтобы дарить кому попало не смел… Ясно тебе?» — «Ясно» — «А только той, единственной, с которой захочешь остаться навсегда и в этой мгновенной жизни, и за её пределами!» И я, как только увидел тебя, всё во мне замерло. Словно бы струна внутри меня натянулась до самого последнего предела и со звоном оборвалась… (Вскакивает на подоконник) Зачем же ты так, Анечка? Скажи мне, зачем?                                               

АННА. Не прыгай туда. Там бездна…

                              (Алёша выпрыгивает)

                               Затемнение

                                 ***

Анна одна. На краю сцены.

АННА. Но он выпрыгнул всё равно. Всегда упрямым был неостановимо…

(пауза) И я смотрю, как он сбегает по крутой, петляющей тропинке. Там же обрыв. Там же сорваться можно в любой момент. А он бежит, как летит, словно это не он, Алексей Иванович Богомазов, а вечно юный античный бог из тех детских книжек, которые мне когда-то давно показывала мама… И он бежит… Да нет же – он летит и скидывает с себя одежду, прямо на лету, чтобы не мешала, и совершенно не думает, как будет возвращаться назад… И потом бросается в воду, в Волгу, но не за колечком вовсе, а чтобы остыть, потому что оно – вот… (раскрывает ладонь. На ладони венчальное кольцо бабы Капы.) Оно у меня… Это я, я в тот день пошутила, а вовсе не Алёшенька мой… И вот я смотрю, как он плывёт в облаке сверкающих брызг… Золотая водная пыль… И Волга медленно несёт свои воды мимо горя и войны. Мы же забыли в то утро, что повсюду война, огонь и лютая смерть… А назавтра он ушёл на фронт, и больше мы с ним не сказали друг другу ни слова.

   (Легко подбегает к окну и свешивается вниз. Зовёт) Алёша, Алёшенька, куда же ты опять от меня? Ведь там глубоко-о-о-о…

                               Картина третья

                      СЫНОВЬЯ НИКОДИМОВЫ

Светёлка бабы Капы. Ночь. Анна спит, иногда стонет во сне или плачет.

БАБА КАПА. Подъём!!!

АННА. А? Что?

БАБА КАПА. Подъём, я кому говорю! Разлеглась тут…

АННА. Но ещё даже не рассвело.

БАБА КАПА. Так вот нам до рассвета и нужно управиться. Ты хоть знаешь, чем рассвет от восхода отличается? Чего молчишь? Подъём!

АННА. Да не проснулась я ещё, Капитолина Платоновна… Сон мне снился… весь прозрачный, живой, как явь…

БАБА КАПА. Да знаю я все твои сны! Подъём, говорю тебе, а то времени у нас мало совсем…

АННА (сонно) Рассвет – это когда…

БАБА КАПА (зажигает огарок свечи) Это когда в ночной темноте ты уже можешь различить свою руку и слабое совсем дуновение утра… Ночь, она же по-другому вздыхает… (Огарок разгорается, и тут же на стенах сруба появляются дрожащие тени, кружатся, танцуют, скользят.) Вот уже Фотий, Флегонт и Феогност наружу просятся…

АННА (внезапно проснувшись) Кто просится? Зачем?

БАБА КАПА. Да сыновья Никодимовы… Слышишь – нет? Об крышку бьются. Я их всю ночь насилу удерживала.

АННА. Да где же они, Капитолина Платоновна?

БАБА КАПА. Баба Капа я тебе!

АННА (послушно) Баба Капа… (тени летят по стенам. Закружились в причудливом хороводе) Что это такое творится вокруг? Вы меня опять во что-то вовлекаете? Что это пляшет и вот-вот вспорхнёт под потолок призрачной птичьей стаей?

БАБА КАПА. А ты думаешь тебе одной надобно Фотия, Флегонта и Феогноста о важном порасспросить?  Многие собрались…

АННА. Да где же они все?

БАБА КАПА. «На Господа уповах, как речете душе моей: превитай по горам, яко птица…» Вот что я сказала? Что?

АННА. Я на Господа уповаю, а вы говорите душе моей: лети бесцельно в горы, как птица неразумная…

БАБА КАПА. А ты молодец! Быстро учишься. А теперь гляди в оба! (распахивает сундук) Вот они…

АННА (глядя на тени) Почему они стонут и мечутся?

БАБА КАПА. Э, нет! Они больше не мечутся. У них порядок наступил.

АННА. Порядок?

БАБА КАПА. Они теперь уповают на милость… (Тени на стенах замерли и растаяли, мгновенно просияв.) Вот видишь, как быстро мы управились! Сейчас выйдут другие…

АННА. Кто выйдет сейчас? Какие другие? Ещё других нам тут не хватало… Зачем вы меня опять, баба Капа, морочите и с толку сбиваете?

БАБА КАПА. А ты лучше смотри, девонька!

АННА. Да нет там никого…

БАБА КАПА. Эх ты! Глаза твои смотрят и не видят, уши слышат и не разумеют, бедняжка! Ты очи-то пошире раскрой. (Вынимает из сундука трёх кукол, по размеру – вполовину неё.) Бились-бились, колотились,

                                                   наружу просились…

                                                   Вот они, родимые,

                                                   Сыновья Никодимовы…

Это Фотий – свет, значит. Это Флегонт – огненный. А это Феогност. Видишь, как отворачивается? Он один на свет выходить не хотел. Думает он много… (Рассаживает кукол на полу и на сундуке.)

АННА. Какие они…

БАБА КАПА. Живые! Наши родоначальники… Вот спроси у них что-нибудь, а то молчишь, как воды в рот набрала. А они ради тебя пришли, между прочим. Невежливо получается…

АННА. Вы кто?

БАБА КАПА. Ой, ну ты и спросила!! Это теперь надолго…

АННА. Вы кто и каких мест будете?

БАБА КАПА. Ты бы короткое что-нибудь спросила и, действительно, для тебя важное, а то они сейчас, как пойдут болтать…

АННА. Да они молчат. И никуда они не пойдут. Они – куклы…

БАБА КАПА. Бедная ты…

АННА (обиделась, наконец) А вы… а вы… а вы – грубая!

(Баба Капа по склочности характера хочет, конечно, что-то ответить, но дивный, таинственный сет заливает светёлку, и она уже, как будто, не принадлежит себе. Она отворачивается от Анны, подходит к Феогносту и говорит за него низким, тягучим голосом.)

БАБА КАПА (за Феогноста) Здесь мы жили, по-над Волгой… Не тужили особо до поры до времени… А как и откуда сюда попали – знать тебе не надобно…

АННА. Вот… Вот оно… Началось!! Вам бы, Капитолина Платоновна, всё в игрушки играть, да командовать.

БАБА КАПА. Бабой Капой зови! А то – ишь! – культурная выискалась! (хочет продолжить препираться, но невольно голосом Феогноста) Фотий, хоть ты ей скажи! (голосом Фотия) Да не буду я!

АННА. Баба Капа!

БАБА КАПА. Да, девонька?

АННА. Мне не до шуток сейчас. Вам ли не знать? Тоскую я нестерпимо… (и вдруг неожиданно голосом Флегонта) Меня, меня спросите, Флегонта Огненного!

БАБА КАПА. Вот и заговорили, наконец, молчальники! Вот и слава Богу за всё! Давай, начинай, Флегонт.

АННА (резким голосом Флегонта) Хоронились в пещерах мы, в Жигулёвских горах. Не спрашивай, от кого бежали мы и зачем прятались – никогда не скажем тебе… Тот год голодным выдался, но мы на запасах продержались – ничего… Корешки выкапывали, Фотий в лесу находил. Знал какие брать… (Анна долго вглядывается в кукольное лицо Флегонта. Даже повертела его со всех сторон… Потом – своим голосом) Я тоже ходила в тот лес!!

БАБА КАПА (ворчит) В лес – на тёлку влез!

                                        Тёлка бодается – копытами лягается…

Ты, когда с тобой сыновья Никодимовы говорят, не перебивай, неразумная… А слушай… слушай всем естеством!

ФОТИЙ. Ладно, я всё как есть, расскажу… Во время оно бури бушевали, Волга стонала и так волновалась, словно не Волга была, а река Океан…  корабль на берег выбросило.

ФЛЕГОНТ. Обломки корабля.

ФОТИЙ. Молчи, Флегонт, я говорю… Пусть обломки. Хорошо. Но мы обрадовались, побежали. Думаем: «Вдруг там еда?», а там ничего нет, кроме книг. Старинных книга на коже с застёжками из серебра… И те книги мы не умели прочитать. Не смогли прочитать мы тех книг. И мы с Флегонтом на тот корабль ходить перестали.

ФЛЕГОНТ. Один только брат наш Феогност ходил и смотрел в те книги. Думал: они с ним заговорят, но они молчали.

ФЕОГНОСТ. Я смотрел на реку, на её гнев, и всё пытался вспомнить её прежние имена: Арас, Итиль, Ра… Потом кто-то невидимый мне шепнул, что Ра означало «щедрая». А Фотий к тому времени выкопал все коренья в лесу и больше не находил… «Щедрая,» — думал я, а голод всё рос и рос.

ФОТИЙ. Мы в то утро были в пещерах. Варили кору на огне, а Феогност говорит: «Нет, я всё равно пойду… — и пошёл. – Ра – щедра…»

ФЛЕГОНТ. Мы думали, он с книгами шептаться пошёл… С теми книгами, которые ни с кем из нас не желали говорить… А он как закричит нам с низу, да так, что горы затряслись: «Идите!»

ФОТИЙ. Мы сбежали, кто как был, а на берег, рядом с теми обломками корабля, волны выкинули огромную рыбу.

ФЛЕГОНТ. И вот та рыба глядит на нас. И та рыба жива. И мы ещё живы чуть-чуть и глядим на неё… У неё глаза в синей дымке, как у нашего младенца. И в них слёзы так и плещутся.

ФЕОГНОСТ. У нас младенец был один… Фотиев сын. Фотий из нас был самый молодой и самый чистый… Вот он взял и привёл жену. Мы ему: «Не женись, Фотий. Нельзя нам. Отпусти её…» — А он нам: «Поздно… Она мне и жена. Она мне и душа…»

ФОТИЙ. Ты про рыбу-то скажи, Феогност!

ФЕОГНОСТ. Ты сам скажи.

ФОТИЙ. Тогда пусть Флегонт…

ФЛЕГОНТ. Да скажу я, скажу… Мы ту рыбу окружили с трёх сторон, а с четвёртой – Волга бушует. Фотий и говорит: «Столкнём де её в воду, братцы? Раз у неё такие глаза, пускай плывёт себе с миром…» А рыба ждёт. Жабры так и ходят вверх-вниз. Вдыхают воздух, выдыхают чёрную кровь… А Феогност из молоденькой осины уже выстругал копьё, но вонзить под её рёбра не решается: больно по-человечески глядит рыба. В самое сердце… А голод лютый стоял…

ФЕОГНОСТ. Не плачь, Фотий.

ФОТИЙ. Да я – ничего… Рыба плачет. Отпустим её, братцы, а? Столкнём её назад в Волгу? Авось её волной подхватит и унесёт, а нас Господь едой наградит.

ФЛЕГОНТ. Фотий, Фотий! Это и есть еда…

ФОТИЙ. Ладно тебе, Флегонт! Мы же не звери лесные… Это у зверя еда страдает, мучается, кровью истекает… А мы уж как-нибудь Духом Святым продержимся?

ФЛЕГОНТ. А так страдаем и мучаемся мы… непереносимо!

ФОТИЙ. Ладно тебе, Флегонт! Можем и ещё потерпеть. Или ты думаешь, я не видел, как брат Феогност только что начертил греческими литерами «ИХТИС» заточенным копьём на песке? Так неужели тем же самым копьём он эту рыбу до сердца пронзит?

ФЛЕГОНТ. Где? Где начертил? Не вижу я…

ФОТИЙ. Волна набежала и смыла.

ФЛЕГОНТ. Ложь!

ФОТИЙ. Скажи ему, Феогност!

ФЕОГНОСТ. Так эта рыба и есть Его дар нам… Я потому и начертил на песке «ИХТИС» в благодарность, что Он так нам о Себе напоминает… потому начертил, что мы поняли Его! Буквы Его имени складываются в «ИХТИС», а это «Рыба» по-гречески. И Он посылает нам рыбу. 

ФОТИЙ. А ты её в очи посмотри, а потом убей! Не может Господь нам такое посылать…

ФЕОГНОСТ. Разве ты забыл, Фотий, историю Товии? Как он путешествовал с благоразумным юношей, думая, что тот попутчик, друг? А тот был сам Рафаил? И когда Товия выловил огромную рыбу, Рафаил не сказал: «Столкни её назад», а велел сохранить её желчь и плавники? И как потом они сгодились ему?

ФЛЕГОНТ. Разве ты забыл, Фотий, как Господь на Тайной Вечере обратился к ученикам Своим: «Примите, ядите сие есть Плоть Моя Нового Завета»?

ФОТИЙ. Братцы! Братцы родимые, да что же вы? То Господь наш заповедал про хлеб и вино, а не про рыбу живую! А Товия с Архангелом Рафаилом в глаза той рыбине не заглядывали!

ФЛЕГОНТ (задумчиво) И как же мы её в воду столкнём? Нам её с места не сдвинуть – так она велика…

ФЕОГНОСТ.  … а мы от лютого голода ослабели…

ФОТИЙ. Ты хорошо говоришь, брат Флегонт! И ты правильно думаешь, брат Феогност! Смягчились вы и стало славно на душе… (пауза) Ты, брат Феогност, вонзи своё копьё не в рыбу, а аккурат рядом с ней, поглубже в песок. Выйдет славный рычаг. Надавим все дружно, рыба в воду и соскользнёт…

ФЕОГНОСТ. Я согласен.

ФЛЕГОНТ. И я согласен.

ФОТИЙ. И я… (пауза) И мы все вместе взялись за осиновое копьё Феогностово и высоко подняли его. А рыба вдруг вся пошла частой дрожью и закрыла свои глаза… И вдруг горы задрожали, лес задрожал, небо задрожало, вода…

ФЛЕГОНТ. И мы услышали, как от иступлённого голода закричал в пещерах младенец Фотия, так, что камни покатились с Жигулёвских гор… А ведь мы говорили ему: «Не женись. Нельзя нам…»

ФОТИЙ. Я как услышал…

ФЛЕГОНТ. И я…

ФЕОГНОСТ. И я, как все… (пауза) Поднять-то копьё мы подняли, да только вонзили не песок, а в самое сердце рыбе той…

ФОТИЙ. Тут же вышел из неё дух.

ФЛЕГОНТ. Тут же глаза она свои назад распахнула, и небо прояснилось.  Глазе же её стали, как два зеркала. И мы, все трое в них отразились, чётко и ясно, такими, какими были потаённо, а не такими, какими хотели быть… И чистое небо над нами… Вот хот бы облачко пробежало, или ветер подул… Ан нет… Высокое, чистое, сияет лазоревой синевой и смеётся…

ФОТИЙ. Тут я нож достаю, которым кору срезал. Стали мы ту рыбу нарезать и есть сырой, как была, без соли, без трав, без огня. Мясо легко отделялось от костей, само сползало в наши руки и рты, пока всё на нет не сошло. Остался белый остов: хребет, рёбра, голова рядом с обломками корабля.

ФЕОГНОСТ. Слезами мы ту рыбу солили… Едим, а насыщения нет. И тут я говорю: «Братцы, пора перестать. Заверните остатки мяса в тряпицы. Понесём в пещеры наверх». А Фотий всё плачет навзрыд и не может остановиться. Флегонт молчит. И тут солнце стало палить нещадно. До самых костей достаёт… А у нас головы непокрыты, одежда обветшала… И тут я снова им говорю: «Братцы, пойдёмте на корабль. Побудем в тени, пока жечь не перестанет…» И мы взошли…

ФОТИЙ. Что долго говорить? Книги, в оковах серебряных замков, которые молчали…

ФЛЕГОНТ. … они заговорили с нами. Первым их услышал Феогност, а следом мы с братом Фотием… Через ту рыбу мы получили, чего не просили… Феогност стал мыслью, Фотий – светом, а я сделался огнём… Мы прочитали все тайные книги, и они рассыпались в пыль в наших руках… Мы не хотели знать, но теперь знаем, что было и что будет наперёд с этим миром… А теперь, девушка, что хочешь, то и спрашивай.

АННА (своим голосом) Что было в тех книгах?

ФЛЕГОНТ. Это не передать словами. Таких слов просто нет.

БАБА КАПА.  Ангелы сходили,

                        С ними говорили.

                        Книги листали,

                        Слёзы проливали…

Ой, не успеешь ты, девушка! Время твоё на исходе. Спрашивай, пока позволено.

АННА. А что было в пещерах, когда вы в тряпицах остатки рыбы принесли?

БАБА КАПА. Да что б тебя, глупую! Любопытная ты больно. Рассвет на носу!

ФЛЕГОНТ. А это ты Фотия спроси.

АННА. Фотий!

ФОТИЙ. Ничего… (с усилием) Мы поднимаемся, а навстречу моя молодая жена с младенчиком на руках. Смеётся, счастливая: «Бог нас услышал. Только что проезжали купцы на лошадях, да и сжалились. Оставили хлеба, красного вина и даже вяленного мяса. Надолго хватит… Мы тряпицы наши развязали, да только рыба от жары сделалась вся жидкая, как студень. Вся без остатка пролилась в землю и впиталась. А жена стоит, даже не заметила; и только смеётся от счастья, и дитё смеётся и ручками к нам тянется…

ФЕОГНОСТ. Спрашивай дальше, девушка, если есть, что спросить! Очень скоро мы замолчим…

АННА (как проснулась. Исступлённо) От Алёши моего уже полгода, как вестей нет. И письма от него больше не приходят… Жив мой Алёша, или сгинул без следа?

                                   (пауза)

ФЕОГНОСТ (думает) Что же ты раньше не сказала? Дело непростое совсем… Фотий, ты свет, — посмотри!

ФОТИЙ. Не вижу я. Тьма кругом…

ФЕОГНОСТ. Ещё смотри.

ФОТИЙ. Тьма…

ФЕОГНОСТ. Ещё!

ФОТИЙ (тихо) Адский огонь разгорелся вдалеке… Огненная стена упала с неба до самой земли. Будет страшная битва за город ваш Царицын.

АННА. Он теперь Сталинград…

ФОТИЙ. Ну да… Такой страшной битвы ещё не было на свете. Был бы Царицын – бились бы легче…

АННА. А где Алёша мой?

ФОТИЙ. По ту сторону огненной завесы живые и мёртвые лежат вперемежку.

АННА. Алёша среди живых?

ФОТИЙ. Не видно его…

АННА (кричит) Пустите, пустите меня к нему!

ФЕОГНОСТ. Иди, Огненный Флегонт, раздвинь ей завесу. Она сама в огонь не зайдёт.

ФЛЕГОНТ. Не под силу мне!

ФЕОГНОСТ. А ты всё равно иди…

АННА. Алёша! Алёша!

ФЛЕГОНТ. Гудит пламя, бесится. Ни пяди не хочет уступить. Тяжко мне.

ФЕОГНОСТ. Всё равно раздвигай.

ФЛЕГОНТ. Раздвинул… Анна, Анна!

АННА. Но я ничего не вижу! Куда мне идти? Куда?!

ФЕОГНОСТ. А куда хочешь… Тебе границы огня раздвинули. Сделали, что могли. Успеешь – пройдёшь!

АННА. Алёша мой где?

ФЕОГНОСТ. Не видим мы его… Сама ищи за завесой.

(За окном разгорается свет. Кажется, сначала, что восход, но свет захватывает алым и жгуче-красным не только всё небо, но и вливается в комнату через окно и заполняет её, постепенно сгущаясь.)

ФОТИЙ. Пора нам. Светает уже.

ФЛЕГОНТ. Прощай, девушка…

(Все трое бессильно падают на пол. Только что были живыми, двигались, говорили, а теперь снова – бездушные куклы. Набор цветных тряпочек, раскрашенных лиц из папье-маше, конечностей на шарнирах).

АННА. Упали, как подкошенные… Что это с ними?

БАБА КАПА (ворчит) А ты чего хотела? Они же не вечные! И за ними пришла безносая…

(Укладывает кукол назад в сундук. Захлопывает крышку. Анна в это время зачарованно идёт к тёмно-красной завесе плотного света).

АННА. И как же мне пройти насквозь и не сгореть? Где тут просвет? Алёша мой, где ты? (пытается дотронуться до завесы, но одёргивает руки, обжигаясь.) Алёша мой, ты живой, я знаю… знаю…

БАБА КАПА. Да погоди ты в самое пекло лезть. Успеешь ещё!

(Проворно вскакивает на сундук и снимает из красного угла нательную икону Спасителя на цепочке.) На вот тебе… (подаёт Анне) Держи прямо перед собой. А я пока огонь подержу. Прямо иди – шаг в шаг. Хороший тебе просвет Флегонт сделал. Слон пройдёт… Может, и ты успеешь пройти, если глазеть по сторонам перестанешь.

(Вытянув руки, Анна входит в огненный свет, цепочка нательной иконы зацеплена за пальцы правой руки. Сама икона свисает, раскачиваясь, словно ведёт её за собой.)

АННА. Я знаю: Алёша здесь, а смерти нет! Алёша здесь, а смерти…

БАБА КАПА (кричит вслед) Что видишь там?

АННА. Много наших полегло вперемежку с фашистами… Кто чей – не разобрать!

БАБА КАПА. Не мешкай там. Дальше иди!

АННА. Жалко мне наших…

БАБА КАПА.  А ты ещё не наших пожалей!

АННА. Люди всё-таки…

БАБА КАПА. Оболочки…

АННА. Столько крови… столько страдания!

БАБА КАПА. Да знаю я, знаю… Всё держу, как могу.

(Раскинув руки крестом, баба Капа стоит за спиной Анны, и в какой-то момент кажется, что она не даёт сдвинуться невидимым стенам, держит их, как Атлант.) Громче зови его, девонька!

АННА. Алёша! Алёша!

БАБА КАПА. Полным именем называй. Так он скорее откликнется.

АННА. Вроде стонет кто-то.

БАБА КАПА. Земля это стонет, кровью политая. Истерзанная болью и смертью.

АННА. Да нет же! Человек стонет. Ясно слышу – человек… Богомазов Алексей Иванович, ты здесь, скажи? Или знак подай хоть какой-нибудь… А смерти, баба Капа, нет. И больше не будет никогда…

(Неожиданно в огненных всполохах появляется Алёша.)

АЛЁША. Я здесь, Аннушка. Я жив… Пока жив!

АННА. Нашла, нашла его…

БАБА КАПА. Вот и славно. Вот и беги назад, а то проход закрывается. Не могу я больше одна огненные полчища удерживать.

(Анна стремительно вешает икону Спасителя Алёше на шею и бежит назад на голос бабы Капы. Баба Капа падает обессиленная, но Анна подхватывает её в последний момент.) Успела, девонька!

АННА (укачивает её, как маленькую) Успела… успела…

                     (Вбегает Солдатик)

СОЛДАТИК. Братцы, родимые, в атаку! За мной!! За Волгой земли для нас нет! (бросает гранату. Убегает. Взрыв. На миг всё озарилось – но это уже не огонь, это багровый морок, изнизанный зарницами. И этот миг тянется до тех пор, пока Анна и баба Капа не кончат свой разговор.)

АННА. Всё багровое стало… Почему? Было же только что огненное, а теперь – багровое… Почему заря замерла, а сквозь неё рубиновые звёзды горят?

БАБА КАПА. А ты чего хотела, милая? Мы же в ад ходили с тобой.

АННА. Я думала – ад под землёй.

БАБА КАПА. У нас для того, чтобы думать Феогност есть. Ад давно на землю вырвался. И со дня на день придёт к нам, сюда… И Волга станет течь сначала кровью вместо воды, а потом огнём…

АННА. Стикс и Флегетон…

БАБА КАПА. Называй, как хочешь, но только чему быть, того не миновать.

АННА. Баба Капа, баба Капа…Ты что слабая совсем стала? Еле губами шевелишь и глаза закрываешь? Ты не спи…

БАБА КАПА. Отдыхаю маленечко.

АННА. Звёзды рубиновые раскалились и мерцают… Ты только посмотри…

БАБА КАПА. Ничего. Сейчас отпустит…

АННА. Не отпускает…

БАБА КАПА. А ты потерпи.

АННА. Да они всё больше и больше. Они же прямо на нас летят золотыми и чёрными кометами гнева.

БАБА КАПА (с усилием смотрит вверх) А это ты верно заметила… (встаёт, пошатываясь) Это безносая забавляется… Шутки шутит!

АННА. Баба Капа, ты лежи…

БАБА КАПА. В могиле належусь, а сейчас некогда… (Бродит, шатаясь и постанывая, ко всему прикасаясь, словно хочет проверить, что всё пока ещё живое, не мираж.) А ты, Анна, иди… Пора тебе!

АННА. Куда?

БАБА КАПА. А куда хочешь! Чего расселась тут?

АННА. Никуда я от вас не пойду… Я теперь с вами буду навсегда.

БАБА КАПА. В библиотеку свою загляни. Может, что ценное найдёшь?

АННА. Я теперь с вами – точка! Я заботиться о вас буду, всему от вас научусь… Я же поклялась, когда Алёша ушёл.

БАБА КАПА. Клясться – грех… И потом, знаешь что? Выгоняю я тебя…

АННА. Я уже к вашим странностям давно привыкла. И грубостям… Что хотите, говорите, а я от вас не уйду!

БАБА КАПА. Уйдёшь, милая, уйдёшь… У тебя свой путь, у меня свой… У тебя длинный, у меня – покороче будет… А безносую гони от себя прочь, сколько сможешь…

АННА. Всё равно не пойду!

БАБА КАПА. Вот ведь какая упорная. И за что тебя только Алёшка полюбил?

                                         (Затемнение)

                                                 ***

(Анна одна на краю сцены. За ней – мрак.)

АННА. Она как околдовала меня тогда… Из последних сил взяла и зачаровала… Сама не помню, как очутилась в библиотеке, как рухнула в кресло-качалку и забылась от потрясения… (быстро, как в бреду) А когда проснулась – всё чужое вокруг… всё переродилось… Некогда было рассматривать. Я побежала назад, в деревню… Да только поздно… Ночью две бомбы упали на нашу кроткую деревню. Одна в дом бабы Капы и спалила его дотла, другая – в дом Тамарки… (пауза) Тамарочки… Лучшей подруги моей… Я прибежала на пепелище, зову их, кричу… А там ничего нет, даже стен. Только остов русской печки, зола и пылающие головни… (пауза)

Но я, знаете, что нашла? Вторую нательную икону с Божьей Матерью. У неё даже цепочка не порвалась… Надела её на себя и пошла на фронт медсестрой. А потом грянула Сталинградская битва…

                                        Конец второго действия

                                        Действие третье

                                НЕСОГЛАСНЫЙ СО СМЕРТЬЮ

            Действующие лица:

АННА ИВАНОВНА – старуха-пациентка

АЛЁША – юноша-медбрат

АНЯ БУРАНКИНА – девушка-медсестра

СОЛДАТИК

УБОРЩИЦА, она же БЕЗНОСАЯ, она же СМЕРТЬ

                     Картина первая

                     Две старухи

(Больничная палата, та же, что и в первом действии. Старуха Анна Ивановна сидит на койке, по-детски поджав ноги. Старуха-уборщица в халате орудует шваброй – с грохотом моет пол, расплёскивая воду.)

АННА ИВАНОВНА. Ты под кроватью у меня уже четвёртый раз моешь.

УБОРЩИЦА. Сколько надо, столько и буду мыть. Работа такая… чтобы как новенькое блестело!

АННА ИВАНОВНА. Или ищешь чего?

УБОРЩИЦА. Давно нашла.

АННА ИВАНОВНА. И чего?

УБОРЩИЦА. Кого…

АННА ИВАНОВНА. Кого нашла?

УБОРЩИЦА. Тебя… (выпрямляется. Снимает платок.)

АННА ИВАНОВНА. А, это ты, безносая… Не признала … (смеётся) Думала – ты покрасивее будешь.

УБОРЩИЦА. А я разная… Я столько за тобой ходила след в след, всю твою бессмысленно длинную жизнь… А ты меня не признала.

АННА ИВАНОВНА. Некогда мне было на тебя смотреть. Поважнее дела были… Кстати, что это у тебя на пальце блестит?

УБОРЩИЦА. Колечко твоё заветное. С розовым камешком.

АННА ИВАНОВНА. Отдашь? Нет?

УБОРЩИЦА. Нет… Ты обронила, я подняла.

АННА ИВАНОВНА. Оно же на костях твоих болтается.

УБОРЩИЦА. А по мне – так в самый раз.

АННА ИВАНОВНА (отчаянно) Да знаю я, что потеряла. Вот только где? Когда?

УБОРЩИЦА. Когда в первый раз в огонь вошла… Я тогда Алёшку твоего забрала, считай. И тут вдруг ты – откуда ни возьмись. «Алёша мой, Алёша!» и вцепилась в него. Я тебя за руку схватила, но ты вывернулась. Да я в палец перстяной впилась, колечко твоё и соскочило… Ох и разозлилась я тогда на тебя!! Многих ты у меня в ту войну из-под носа увела…

АННА ИВАНОВНА. У тебя нет носа. Что ухмыляешься?

УБОРЩИЦА. Зато у меня есть широкая улыбка…

АННА ИВАНОВНА. И тебя самой нет… и не было никогда…

УБОРЩИЦА (оскорблённо) Вот те на!! А почему я тогда забираю всех, кого захочу?

АННА ИВАНОВНА. А нас с Алёшей ты забрала?

УБОРЩИЦА. Врать не буду. Только наполовину.

АННА ИВАНОВНА. Что ты, безносая, опять ухмыляешься?

УБОРЩИЦА. Рано или поздно – все достанетесь мне.

АННА ИВАНОВНА. Оболочка тебе достанется. А мы будем дальше жить, и жить, и жить… Знаешь, нищим отдают истлевшую одежду, которая уже не годна? Верни колечко!

УБОРЩИЦА. А ты его заслужи… (Рывком отбрасывает швабру. Пинает ведро с водой так, что оно расплёскивается. Гадкой, вихляющейся походкой, передразнивая юную Анну, подходит к краю сцены.) Вот мне знаешь, что интересно, а то я всё никак не пойму?

АННА ИВАНОВНА. Ну, что ещё тебе? Ты же всю мою жизнь знаешь!

УБОРЩИЦА. Всю да не всю… (кривляясь) Вот мне интересно, ты когда сюда, на границу, выходишь и ручки красиво так в зал протягиваешь, ты с кем говоришь? Со мной или с кем повыше?

АННА ИВАНОВНА (устало) Сначала я обращалась к тебе… чтобы ты Алёшу, бабу Капу и всех близких мне пощадила…  А ты всех скосила, даже Тому из нашей деревни…

УБОРЩИЦА. Все мои до единого! И даже учитель твой по фолк – лору… Помнишь его ещё, старая? Поэта своего Анатолия Федосеевича? И он от меня не ушёл…

АННА ИВАНОВНА. Бедный Толик…

УБОРЩИЦА. Я тебе больше скажу – рукописи его, все его тетрадки с незаконченными стихами, сгорели дотла в великом пожаре Сталинграда… Был человек, и нет. И ни строчки от него не осталось.

АННА ИВАНОВНА. А когда я поняла, что тебя нет, я стала просить тех, кто повыше!!

УБОРЩИЦА. Меня, значит, нет, а они – есть? Здрасьте вам! (размахивает руками, подражая жестам молодой Анны)

АННА ИВАНОВНА. Они есть…

(Что-то яркое сверкнуло, упало, зазвенев, и покатилось.)

Блеснуло!

УБОРЩИЦА. Показалось тебе… (озирается, отыскивая пропажу, потом становится на четвереньки, ползает по палате, заглядывая под тумбочку и под кровать.)

АННА ИВАНОВНА. Какая потеря!

УБОРЩИЦА. Говорю же — тебе показалось!

АННА ИВАНОВНА. А что ползаешь тогда?

УБОРЩИЦА. Да просто так ползаю. Кости затекли…

АННА ИВАНОВНА. Ах, кости? Ладно, безносая, пошутили и хватит.

УБОРЩИЦА. Хватит? (встаёт, выпрямляется, и в ней появляется величие) А теперь слушай меня внимательно, Анна Ивановна Буранкина! Ты знаешь, где ты?

АННА ИВАНОВНА. В больнице на Тушинской…

УБОРЩИЦА. Ты – в нигде… Здесь всё очень похоже на твою длинную, бессмысленную жизнь после войны, но это – НИГДЕ… И твой Алёшка, и многие другие, которых ты знала или не знала никогда, застряли здесь каждый по своей причине… И нужно, чтобы кто-то открыл им дверь…

АННА ИВАНОВНА. Им здесь плохо?

УБОРЩИЦА. Им здесь обычно, как было при жизни…

АННА ИВАНОВНА. А ты не врёшь?

УБОРЩИЦА. Молчи, неразумная…

АННА ИВАНОВНА. А что там за дверью?

УБОРЩИЦА. У каждого своё…

АННА ИВАНОВНА. Нет, ты мне скажи!

УБОРЩИЦА. Там суд…

АННА ИВАНОВНА. А мне суда нечего бояться…

УБОРЩИЦА. Не о тебе речь.

АННА ИВАНОВНА. А что там — после суда?

УБОРЩИЦА. Каждому – своё…

АННА ИВАНОВНА (усмехнулась) Ой, где-то я уже это слышала. Да ещё и на другом языке… На окаянном немецком… Так что там, после суда? Отвечай мне, безносая. Открывай свои тайны…

УБОРЩИЦА.  У меня нет никаких тайн… Кроме одной… Я знаю всё про страх… Так вот, Алёшка твой не хочет вспоминать…

АННА ИВАНОВНА. Уже вспомнил!

УБОРЩИЦА. Боится.

АННА ИВАНОВНА. Никогда с ним такого не было. Он же герой!

УБОРЩИЦА. Он не меня боится, а суда… того, что будет потом…

АННА ИВАНОВНА. Не верю я. Нечего ему бояться.

УБОРЩИЦА. Ему, может, и нечего, а он всё равно боится! Меня все боятся.

АННА ИВАНОВНА (засмеялась) Все?

УБОРЩИЦА. Кроме глупцов и безумцев… Я тебе, Анна Ивановна, дело говорю: ты уходи одна. Без него. Двери для тебя давно открыты. Только заслуг у тебя больно много, что я никак тебя сквозь эти двери спровадить не могу… Иди одна, старуха Буранкина!

АННА ИВАНОВНА. А с ним что будет?

УБОРЩИЦА. Ничего. Так и пробудет здесь до скончания времён, думая, что он жив… А потом двери откроются для всех.

АННА ИВАНОВНА. Ты хочешь нас разлучить?

УБОРЩИЦА. Я разлучаю живое с мёртвым… А живое с живым я утешаю…

АННА ИВАНОВНА. Подумаю я.

УБОРЩИЦА. Недолго тебе думать осталось.

АННА ИВАНОВНА. Сколько? Сколько по времени?

УБОРЩИЦА. Не я решаю… Но когда я появлюсь снова, то уйду уже не одна…

АННА ИВАНОВНА (сварливо) Колечко отдай.

УБОРЩИЦА. Потерялось оно.

                                  Картина вторая

                                 ПУТЬ ДУШИ

                              (Вбегает Алёша.)

АЛЁША. Что за шум такой? Что за грохот?

СТАРУХА. Спала я…

АЛЁША. И вода на полу…

СТАРУХА. Тамарка пролила. Пол мыла – не домыла. Побежала, вон, с массажистом Толиком романы крутить.

АЛЁША. Вы когда, Анна Ивановна, Тамару в покое оставите? Она, между прочим, хорошая медсестра.

СТАРУХА (ворчит) Все у тебя хорошие, кто молоденькие…

АЛЁША. Вы опять меня сбиваете, Анна Ивановна! С кем вы только что разговаривали?

СТАРУХА. Спала я, говорю тебе.

АЛЁША. Я слышал в коридоре два голоса. Ваш и чей-то… смутный… неразборчивый… С кем вы …?

СТАРУХА. Со смертью.

АЛЁША. Так себе шуточки.

СТАРУХА. Пора мне, Алексей! Старуха я.

АЛЁША. Вот я вам покажу – «пора»!

СТАРУХА (закрылась руками) Бить будешь?

АЛЁША. Господи! Господи! Вот за что мне такое? (успокаиваясь) Не дождётесь, Анна Ивановна! Вы кашу хотите?

СТАРУХА (отрешённо) Кашу?

АЛЁША. Ну, давайте, давайте… И кофе желудёвый с молоком. И хлеб «Бородинский» с маслом и тоненьким, как лепесток, кусочком сыра? Соглашайтесь, голубушка вы моя. Вам кушать надо. Вам же силы – ох, как понадобятся…

СТАРУХА. Можно и покушать перед дорогой… А каша пуховая, да… (кокетливо) А я, может быть, какао хочу…

АЛЁША (кричит) Тома, милая, две каши и какао… Кофе не наливай!

(Въезжает стол на колёсах с полезным больничным ужином. Сидя рядышком на больничной койке, едят. Старуха ест не жадно, ложкой водит скорее по воздуху, чем по каше, до рта доносит крупинки, замирает, рассеявшись. Алеша злится, не помогает.) Ну кто же так ест?

СТАРУХА. А как надо?

АЛЁША. Да что же вы делаете?

СТАРУХА. Я – прощаюсь… Сейчас ещё поем маленечко, а потом глаза закрою и лягу на кроватку. А ты иди себе, иди, не оглядывайся…

АЛЁША (берёт её ложку и кормит её) И куда же я пойду? Один? Без вас?

СТАРУХА. А куда хочешь…

АЛЁША. Я же к вам как к родной привык.

СТАРУХА. Ничего… забудешь… И родных забывают, Алёшенька! И самых любимых, и ненаглядных…

АЛЁША. Вот уж нет, Анна Ивановна, я вас так просто не отпущу. Не дождётесь… Я даже, знаете, иногда верю в то, что вы мне обо мне говорите… И даже начинаю вспоминать – село Песчанка… Сталинград…

СТАРУХА. А потом?

АЛЁША (задумчиво) А потом – страх, тревога… потоки огня с неба… И меня выключает… И я – снова я. Медбрат Алёша в больнице…  И я хочу стать врачом… А вы, Анна Ивановна, вы моя удача. И никому я вас не отдам – ни смерти, ни болезням, ни старости. У вас воли к жизни на десятерых хватит.

СТАРУХА. Так это ради тебя всё было. Воля железная… А теперь мне пора.

АЛЁША (шутливо) А как же я? Вы обо мне подумали?

СТАРУХА. А ты здесь останешься. С молодыми. Живыми. Почти живыми… (запнулась) С такими, как ты. На врача выучишься… Здесь безопасно, тихо… Здесь полный покой…

АЛЁША (подходит к окну) Какая весна стоит… Нет, вы только посмотрите…

СТАРУХА. Сил нет подняться. Ты расскажи…

АЛЁША. Кажется, май запутал сам себя. Только что буйствовал, цвёл, осыпаясь мгновенно белоснежною пеной неги и серебра… И вдруг всё облетело мгновенно.  И снова голые деревья… Валит снег сплошной белой стеной, мешаясь с жасмином и закрывая сирень от усталых измученных моих глаз. И только проталины на земле все зелёные в алых всполохах первоцветов… Такое бывает?

СТАРУХА. Не знаю я.

АЛЁША. Помните, Анна Ивановна, вы мне рассказывали про Элизиум?

СТАРУХА (оживляясь) В селе Песчанка?

АЛЁША. Нет, здесь, в палате…

СТАРУХА (глухо) Не помню…

АЛЁША. Вы говорили, что в Элизиум берут всех тех, кто правильно жил. И я ещё удивился, вы чётко так произнесли: «Герои, влюблённые…» Как будто это одно и тоже.  Герои, погибшие на войне и влюблённые, которые друг другу верны… В чём их подвиг? Быть верным тому, кого любишь – это что, трудно?

СТАРУХА. А ты думал – легко?

АЛЁША. Не знаю… не любил… И вы ещё сказали мне…

СТАРУХА. … в селе Песчанка…

АЛЁША. Нет, здесь, в палате…  В Элизиуме всегда ранняя весна, а в снежных проталинах пылают гиацинты… Мне сейчас кажется, что моё сердце захлебнётся от чувств. Такое бывает?

СТАРУХА. Старуха я. Не помню про чувства.

(И вдруг в оконной створке просияло лицо юной Ани Буранкиной)

АЛЁША (отпрянув) Какая же вы старуха, Анна Ивановна?

СТАРУХА. Обыкновенная… древняя… умирающая… Не ходи ко мне, не ходи за мной… Пора мне.

АЛЁША. Да что вы всё заладили: «Пора мне, пора!»? Да кто ещё живее нас с вами, Анна Ивановна? А давайте, давайте споём вместе? Вы же очень петь любите!

СТАРУХА. Не до песен мне.

АЛЁША.  Нет, это вы зря! До песен русскому человеку всегда. Давайте, анна Ивановна, подхватывайте во всю мощь лёгких и голоса. (встаёт перед ней, поёт и старательно вытанцовывает) Мы так давно, мы так давно не отдыхали…  Это же ваша любимая!

                         Нам было просто не до отдыха с тобой.

                         Мы пол-Европы по-пластунски …

СТАРУХА (не выдерживает, подпевает)

                     Мы пол-Европы по-пластунски истерзали,

                     А завтра, наконец, последний бой…

                                (пауза)

АЛЁША. Вот!

СТАРУХА. Что ещё?

АЛЁША. Вы и прошлый раз так же спели… (хватается за сердце) Опять заныло, сил нет! Почему «истерзали», Анна Ивановна? А ещё знаете, знаете что? Это не фронтовая песня. Её после войны написали через много лет. Перед самым моим рождением.

СТАРУХА. А я её по телевизору слышала. У меня телевизор был цветной «Изумруд» и сервант с хрусталём. Я только слова немножко переделала.

АЛЁША. Так почему «истерзали» -то?

СТАРУХА. А ты сам подумай, Алёшенька… Мы по земле ползём, а с нас пот льёт, кровь, слёзы… Гной сочится из ран. А мы всё равно ползём, потому что иначе жизнь прекратится на всём белом свете. И вот мы ползём. Вспомни, Алёша! (пауза) Или нет, лучше не вспоминай… А земля всё впитывает – всю муку нашу непосильную. Захлёбывается. Изнемогает…

АЛЁША (странно переменившись) Знаете что? А давайте не будем про страшное? А давайте потанцуем? Вам же нравилось танцевать со мной?

СТАРУХА. Зачем ты смеёшься, юноша, над несчастной больной старухой?

АЛЁША. Вы куда смотрите, Анна Ивановна? Вы зачем глаза закрываете? На меня смотрите. Сюда! Сюда! Сюда!!! (Танцует, обхватив кого-то невидимого) Ночь коротка, спят облака. (Неожиданно поскальзывается, попав ногой в лужу растёкшейся воды, падает, с размаху ударившись головой.)

СТАРУХА. Алёша! (проворно спрыгивает с койки и бежит к нему. Пытается поднять его, но не может. Усаживается рядом с ним, уложив его голову к себе на колени. За окном – завеса огня.) Алёша мой…

АЛЁША (кажется, что он бредит) Так я лежал тогда…и ты подошла…

СТАРУХА. Подползла по-пластунски. По-другому нельзя было. Я выносила раненых из-под пуль. Их грузили на баржу. Ты помнишь? Помнишь?

АЛЁША. Да помню я: помню…Волга была хороша, ленива и катилась сама по себе, мимо нашей войны. С неба падали мертвые летчики. И с неба до самой земли лился огонь. Из синего неба нас заливали этим огнем ярости, чтобы всех нас утопить в этом пламени… чтобы все мы умерли…

СТАРУХА. Я подползала к раненым, тяжелых и мертвых я уже не брала. Только тех, кого еще можно спасти, кто не совсем истек. Ты лежал в гимнастерке, набухшей от крови, я тебе воротник расстегнула, ты улыбнулся за это. Я тебя потащила, ты помогал, мог немного…

АЛЁША. Да! Я мог немного ползти… Если взрывало близко, мы к земле припадали, лицами вдавливались. Потом снова… дальше… Я тебе одними губами: «Аня! Аня!», а ты мне: «Потом, потом…» и рот мне рукой прикрыла… Смешная… Ты что, боялась, что душа через рот вылетит? И я тогда, чтобы тебя посмешить, губами твои пальцы стал ловить, как будто целую… А ты заплакала.

СТАРУХА. Ты мне улыбался.

АЛЁША. Из неба злой летчик нас разглядел. Рыча, носился над нами. Сигналил, что снова вернется. Распаляясь, все ниже пролетал. Щурясь, от встречного ветра, страшно, прицельно палил с высоты он, старался попасть в нас обоих.

СТАРУХА. Пули ныли, вонзались вокруг. Я тебя закрывала…

АЛЁША. Вот он опять улетел для разгона, я посмотрел ему вслед, а потом на тебя и говорю: «Уходи».

СТАРУХА. Некуда было идти, баржу с ранеными давно взорвали. Я тянула тебя потихоньку, чтобы двигаться к Волге.  Враг стал возвращаться. Вдруг ты развернул меня на спину, я увидела небо, не поняла, зачем мне глядеть в эту синеву. Небо плыло, как Волга, мимо нас.

АЛЁША. Враг уже приближался.

СТАРУХА. Ты влез на меня, всем телом своим закрыл, я удивилась — теперь-то мы, точно, не сможем сдвинуться. Ты лег лицом на мое лицо, всем собою надавил, вжимая всю меня в землю. Неотрывно глядя в глаза мне. Вместо неба два твоих глаза.

АЛЁША. Враг приближался, я слышал, узнавал рев его. Времени не было.

СТАРУХА. Ты вдавливал всю меня в землю, неотрывно, недвижно глядел в глаза мне, ты был тяжелый, я неба больше не видела, только тебя одного. Враг налетел и пронесся, ты сильно дернулся, больно мне стало от рывка твоего, ты обмяк, весь навалился на меня, стал еще тяжелее. Лицо твое упало на лицо мое.

АЛЁША. Он бы прострелил нас обоих. Два смертных тела с небесной высоты легко прострелить, но пуля ударилась об иконку Спасителя на моей груди, а потом и об твою…

АННА. Враг, хрипя, улетел… А глаза твои, Алёша, глаза… стали смутными синими окнами, в них я глядела, в окна твои, в тебя… Вся стала мокрая, с ног до головы, кровь твоя выливалась, впитывалась в меня. Я надеялась, вдруг шевельнешься, не было сил, такой тяжелый… А ты глаз с меня не спускал неподвижных, терпеливо всю свою кровь мне отдавал. Ты умер. Ушел в меня весь… Отяжелела я, Алёшенька, с тех пор… И как мне было идти одной через всю жизнь с такою вот непосильной ношей? Как?

                          (пауза)

(Огонь за окном утихает, и кажется – бледный московский закат разлился по небу.)

АЛЁША (приходит в себя, как просыпается) Вот вы всё говорили, Анна Ивановна: «Смерти нет»…

СТАРУХА. И сейчас говорю.

АЛЁША. А времени?

СТАРУХА. Так – линейка…

АЛЁША. Это как?

СТАРУХА. Да ты пойми, неразумный… Вот мы внизу. И время низу. Мы в нём. Оно течёт, а мы идём внутри него. Здесь его начало, а там – его конец. И вот у нас, как по линейке: вчера, сегодня, завтра… Но однажды оно прекратиться и перестанет быть.

АЛЁША. А мы?

СТАРУХА. А мы не перестанем, Алёша…

АЛЁША. Почему?

СТАРУХА. Потому что Бог надо всем. Он не заключён ни в какие линейки. Он все линейки и всё-при всё видит сверху. Видит в один миг все наши «вчера сегодня, завтра…». Понимаешь?

АЛЁША. Не знаю… Хотел бы я хоть на секунду так увидеть всё вокруг… (пауза) Какая ты красивая, Анна! Что это с тобой? Что это блеснуло на полу? (поднимает потерянное колечко) Надо же? Твое… заветное…Помню его. Я за него в Волгу нырял…

СТАРУХА. Подними на свет. Хочу посмотреть!

АЛЁША. Бери…

(Анна Ивановна протягивает руку, и тут Алёша ловко надевает его на её безымянный палец.)

Вот и стало всё, как прежде.

(Старуха вскрикивает, хватается за сердце и падает замертво.)

                            (пауза)

АЛЁША (вскочил, трясёт её, пытается расшевелить) Знаете, что, Анна Ивановна, вы это бросьте, хорошо? (пауза) Я в институте учительском не учился, конечно, дорогая Аннушка, но я тебе сразу скажу – шутить у тебя никогда не выходило… Шутка – это когда смешно всем вокруг, а не только тому, кто пошутил… А то получается – сама шучу, сама смеюсь… (пауза) Да не может этого быть – я только … принял всё, а ты оставила меня… Я вспомнил каждое твоё движение, каждое слово, каждый миг, проведённый с тобой, а ты всё равно взяла и оставила меня! Я любил тебя больше жизни, больше жаркого воздуха над Волгой, которым дышал всю свою недолгую жизнь, а ты… а ты… а ты…

 (Появляется юная Анна.)

АННА. Знаешь, когда одежда изнашивается, мы снимаем её с себя и всё… И она больше негодна… Или глиняный кувшин треснул и из него вытекла вода и впиталась в песок… Понимаешь?

АЛЁША. Хотел бы…

АННА. Ты думаешь, что я – твоя невеста?

АЛЁША. Да, конечно, Аннушка!

АННА. А я — твоя душа… Душа…

(И тут сияющая, преображённая, прекрасная появляется Смерть и застывает на пороге.)

Так вот почему тебя называют Утешительница?

(Анна и Алёша идут к ней, но тут через сцену бежит Солдатик. Они оборачиваются и смотрят на него.)

СОЛДАТИК. Артиллерия, пехота и ты, небесное воинство, слушай мою команду! Всем, всем, всем надеть ордена! Вызываем огонь на себя! (кричит) Огонь…

(Огромные, ослепительные вспышки салюта сначала за окном на всё небо, потом повсюду и везде.)

                                ЗАНАВЕС

                                      18 марта – 4 июня 2025 г.

                                       Москва